Роберт Киркман, Джей Бонансинга

Ходячие мертвецы. Падение Губернатора

Robert Kirkman, Jay Bonansinga

The walking dead: The fall of the governor, part one

Copyright © 2013 by Robert Kirkman, LLC

© З. Мамедьяров, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Шери Штерн, моей постоянной читательнице и второй матери, и Диего – за механику смерти и разрушения.

Джей Бонансинга

Всем тем, кто годами позволял мне выглядеть более талантливым, чем на самом деле: Чарли Адларду, Кори Уолкеру, Райану Оттли, Джейсону Ховарду и, само собой, мистеру Джею Бонансинге.

Роберт Киркман

Благодарности

Огромное спасибо Роберту Киркману – человеку, который никогда не перестает удивлять; Энди Коэну, который всегда задает направление моей карьере; моему редактору и доброму другу Брендано Денину; Кристине Макдональд, которая лучше всех редактирует диалоги, и Дэвиду Алперту, который служит во всем этом связующим элементом. Также громадное спасибо Кемперу Доновану, Николь Сол, Стефани Харгэдон, Дениз Дорман, Тому Ливенсу, Джеффу Сигелу и моим мальчишкам Джоуи и Биллу Бонансинга. И наконец, но не в последнюю очередь, я признаюсь в вечной любви и благодарности женщине, которая изменила мою жизнь и помогла мне стать лучше как писателю и как человеку, – Джилл Нортон Брэйзел.

Джей Бонансинга

Часть 1

Сбор зрителей

Пробьет последний, страшный час,

И обратится тленом торжество,

И громко возопит труба,

Восстанут мертвые, живые все погибнут,

И музыка раздастся в небесах.

Джон Драйден

Глава первая

Корчась от боли на земле, Брюс Аллан Купер резко вдохнул, моргнул и попытался восстановить дыхание. Он слышал чавкающие, дикие хрипы полдюжины кусачих, которые прорывались к нему, движимые желанием насытиться. Его внутренний голос вопил: «Беги, чертов идиот! Слабак! Чего ты ждешь?!»

Крупный афроамериканец, сложенный, как нападающий НБА, с бритой головой в форме ядра и редкой щетиной, он покатился по неровной земле, едва избежав тянувшихся к нему серых пальцев и щелкающих челюстей взрослой женщины-зомби, у которой не было половины лица.

Он преодолел метров пять или шесть, как вдруг боль кинжалом пронзила его бок, опалив огнем все ребра и вызвав парализовавшие его мучения. Он упал на спину, все еще сжимая в руках свой ржавый пожарный топор. Лезвие было покрыто кровью, человеческими волосами и черной тягучей желчью, которую выжившие называли отбросами ходячих.

Брюса оглушило, в ушах у него стоял звон, а один глаз уже заплывал из-за опухшего сломанного носа. На мужчине был потрепанный камуфляж и заляпанные грязью сапоги – форма неофициальных войск Вудбери. Над ним простиралось небо Джорджии – низкий купол из грязно-серых облаков, не по-апрельски холодных и неприветливых, – которое словно подначивало его: «Ты просто букашка, маленький Брюси, личинка на теле умирающей земли, паразит, объедающий остатки и обломки исчезающей человеческой расы».

Неожиданно небо над ним закрылось тремя жуткими лицами – темные планеты медленно вытеснили из поля зрения мужчины небеса. Каждый из ходячих тупо и бесконтрольно рычал, три пары молочно-белых глаз смотрели перед собой, не моргая. Изо рта одного из атакующих, жирного мужика в грязном больничном халате, на щеку Брюса полилась клейкая слизь.

– ЧЕРТ ПОДЕРИ-И-И!

Брюс мгновенно вышел из ступора, обнаружив в себе неожиданные запасы сил, и взмахнул топором. Острый конец взлетел вперед и вошел в мягкие ткани в районе подбородка жирного кусачего. Нижняя половина лица твари взмыла в воздух хрящеватым куском мертвой плоти и, неистово вращаясь, отлетела на двадцать футов в сторону, после чего приземлилась с чавкающим звуком.

Снова перекатившись, Брюс вскочил на ноги и развернулся на сто восемьдесят градусов – довольно грациозно для здоровяка, мучимого чудовищной болью, – после чего нанес удар по разлагающимся шейным мускулам надвигавшейся на него женщины-кусачей. Голова ее откинулась набок, на пару мгновений повиснув на лоскутах иссохшейся ткани, а потом отвалилась и упала на землю.

Голова откатилась на несколько футов в сторону, оставляя за собой скользкий черный след, но тело еще на некоторое время осталось на ногах, жутко подергивая бесчувственными руками, протянутыми вперед по воле ужасного слепого инстинкта. Но тут что-то металлическое лязгнуло прямо возле ног этой твари, и она наконец упала.

Затем Брюс услышал самый странный звук, который только можно было услышать среди всей этой бездумной резни, – хотя травмированные уши мужчины едва воспринимали его – удары тарелок. По крайней мере таким этот звук казался сквозь звон, стоявший в ушах Брюса: он отдавался в его голове оглушительными металлическими ударами, которые доносились с близкого расстояния. Отступая с топором наготове, подгоняемый звуком, Брюс моргнул и попытался сосредоточиться на других кусачих, которые ковыляли к нему. Для одного топора их было слишком много.

Развернувшись, Брюс бросился бежать и тотчас наткнулся на другую фигуру, возникшую у него на пути.

«ЭЙ!»

Другая фигура – толстошеий белый мужчина крепкого сложения с волосами песочного цвета, подстриженными старомодным ежиком, – испустила боевой клич и обрушила на Брюса дубинку размером с лошадиную ногу. Шипы дубинки пролетели в нескольких сантиметрах от лица Брюса и от его сломанного носа. Брюс инстинктивно отступил и не удержался на ногах.

Он неуклюже упал на землю, подняв облако пыли. Где-то недалеко снова раздалась серия металлических ударов. Топор отлетел в сторону. Мужчина с песочными волосами воспользовался своим преимуществом в этой ситуации и двинулся в сторону Брюса, занеся дубинку над головой. Брюс зарычал и в последнюю минуту успел отползти подальше.

Дубинка тяжело обрушилась на землю всего в нескольких дюймах от головы Брюса.

Он пополз к упавшему топору, который лежал в красной грязи в десяти футах от него. Как только он схватился за деревянную рукоятку, из облака пыли слева совершенно неожиданно выступила какая-то фигура. Брюс отскочил от кусачей, которая заторможенно подбиралась к нему, подобно гигантской ящерице. Из зияющего рта женщины сочилась черная слизь, виднелись маленькие острые зубы, челюсти щелкали с ожесточением, достойным рептилии.

И тут случилось кое-что еще, что вернуло Брюса к реальности.

Цепь, удерживавшая женщину на месте, внезапно натянулась: монстр не мог сделать ни шагу дальше. Брюс инстинктивно вздохнул от облегчения, пока тварь топталась в нескольких дюймах от него, бессильно протягивая к жертве руки. Кусачая рычала от зарождавшегося гнева, но цепь держала ее крепко. Брюсу хотелось голыми руками вырвать глаза этому чудищу или впиться зубами в шею бесполезного гнилого куска дерьма.

И снова Брюс услышал этот странный звук тарелок, а затем – голос другого мужчины, едва различимый среди шума:

– Давай, парень, поднимайся… Поднимайся.

Брюс зашевелился. Он схватил топор и встал на ноги. Снова раздались удары тарелок… И тут Брюс развернулся и со всей силы обрушил топор на соперника.

Лезвие едва не вошло в шею мужчины с ежиком, разрезав воротник его водолазки и оставив на нем дыру длиной шесть дюймов.

– Ну, как тебе? – едва слышно пробормотал Брюс, обходя мужчину. – Как тебе такое развлечение?

– Это дух, – ответил коренастый крепыш – его звали Гэбриэл Харрис, а для приятелей просто Гейб, – после чего снова поднял дубинку, истыканный гвоздями конец которой вновь пролетел со свистом возле опухшего лица Брюса.

– И это все? – бросил Брюс, как раз вовремя отстранившись и затем обойдя соперника с другой стороны.

Он замахнулся топором. Гейб парировал удар своей дубинкой. Вокруг двух бойцов по-прежнему рычали, хрипели и слабо выли монстры, которые пытались вырваться из цепей, изголодавшиеся по человеческой плоти и обезумевшие от близости добычи.

Как только пыль на поле битвы улеглась, стали видны остатки грунтового гоночного трека.

Размером с футбольное поле, обнесенный сеткой по внешнему краю, гоночный трек ветеранов Вудбери был окружен развалинами старых питлейнов и темных, похожих на пещеры коридоров. Позади сетчатого заграждения друг за другом стояли решетчатые скамейки, которые доходили до огромных, подернутых ржавчиной световых опор. Теперь трибуны были заполнены гудящими жителями Вудбери. Ударами тарелок на самом деле были сумасшедшие аплодисменты и одобрительные выкрики зрителей.

В пыли, клубящейся над внутренней ареной, гладиатор, известный как Гейб, чуть слышно пробормотал, обращаясь лишь к своему сопернику:

– Сегодня ты дерешься, как чертова девчонка, Брюси.

Он закончил свою фразу, наотмашь ударив дубинкой по ногам темнокожего противника.

Брюс подпрыгнул и увернулся с ловкостью, которой мог бы позавидовать кто-нибудь из звезд мирового рестлинга. Гейб ударил снова, и дубинка отлетела в сторону, попав в голову молодому кусачему в потрепанном и грязном комбинезоне, возможно, бывшему механику.

Гвозди вошли в полуразложившийся череп твари, и в воздух полетели струи темной жидкости. Затем Гейб высвободил дубинку и пробормотал:

– Губернатор будет вне себя из-за твоего дерьмового выступления.

– Да ладно!

Брюс нанес ответный удар рукояткой топора, попав Гейбу в солнечное сплетение и повалив коренастого соперника на землю. Топор взмыл в воздух и вошел в землю в нескольких сантиметрах от шеи Гейба.

Тот откатился в сторону и вскочил на ноги, все еще бормоча себе под нос:

– Не стоило мне вчера так налегать на кукурузные лепешки.

Брюс занес топор еще раз, и лезвие снова прошло возле шеи Гейба.

– Помолчал бы ты, толстяк.

Гейб снова и снова наносил удары дубинкой, заставляя Брюса отступать назад, к прикованным цепями кусачим.

– Сколько мне тебе повторять? Губернатор хочет, чтобы все казалось реальным!

Брюс блокировал сокрушительный удар дубинки рукояткой топора.

– Ты мне, черт возьми, нос сломал, урод!

– Хватит ныть, кретин!

Гейб опять принялся орудовать дубинкой, пока гвозди не застряли в рукоятке топора. Потянув дубинку назад, Гейб вырвал топор из рук Брюса, и оружие отлетело в сторону. Зрители возликовали. Брюс попятился. Гейб пошел вслед за ним. Обманным движением Брюс развернулся и бросился прочь, после чего Гейб сделал выпад и одновременно ударил дубинкой по ногам темнокожего соперника.

Гвозди зацепились за камуфляжные штаны Брюса, прорвали их и легко поранили голень мужчины. Брюс споткнулся, тяжело осел и пополз по земле, оставляя за собой тонкие струйки крови.

Гейб сорвал сумасшедшие, неистовые аплодисменты – зрители едва ли не зашлись в истерике – и повернулся к трибунам, на которых разместилась существенная часть населения Вудбери, собравшаяся в городе после начала эпидемии. Он поднял дубинку, как герой фильма «Храброе сердце», и ликование трибун многократно усилилось. Гейб купался в нем. Он медленно поворачивался, держа дубинку над головой с едва ли не комичным выражением полной победы на лице.

На трибунах началось настоящее столпотворение… Но на самом верху, среди машущих рук и оглушительных криков, нашелся один человек из толпы, который, похоже, ужасался этому зрелищу.

Сидя на пятом ряду, далеко на северной стороне трибун, Лилли Коул брезгливо отвернулась. На ее лебединую шею был туго намотан выцветший льняной шарф, призванный прогнать апрельскую промозглость, на ней были собственноручно разорванные джинсы, свитер из дешевого магазина и простенькие бусы. Она покачала головой и раздраженно вздохнула. Ветер бросил локоны ее каштановых, как ириска, волос на когда-то юное лицо, на котором теперь лежал отпечаток травмы, глубокий, как складка на глянцевой воловьей коже: вокруг ее аквамариновых глаз и в уголках рта собрались морщинки. Она даже не понимала, что бормочет себе под нос:

– Чертовы римские цирки…

– Что-что? – Ее соседка оторвала взгляд от герметичной чашки с едва теплым зеленым чаем. – Ты что-то сказала?

Лилли покачала головой.

– Нет.

– Все хорошо?

– Нормально… Просто прекрасно.

Снова уставившись вдаль, Лилли видела, как толпа продолжала орать и неистовствовать, испуская вой, подобный вою стаи гиен. Лилли Коул было немногим больше тридцати, но теперь она выглядела лет на десять старше и постоянно хмурилась от неизбывного ужаса.

– Честно говоря, я не знаю, как долго смогу и дальше терпеть это дерьмо.

Собеседница Лилли задумчиво глотнула чаю. Под ее паркой скрывался грязно-белый халат, а волосы этой серьезной, тихой девушки были собраны в конский хвост – это была местная медсестра Элис, которую очень волновало хлипкое положение Лилли в иерархии этого города.

– Это не мое дело, – наконец сказала Элис, достаточно тихо, чтобы ее не услышали сидевшие поблизости зрители. – Но на твоем месте я бы постаралась унять чувства.

Лилли посмотрела на нее.

– О чем ты?

– Хотя бы пока.

– Я не понимаю.

Элис, похоже, было не слишком удобно разговаривать об этом при свете дня, на глазах у всех.

– Ты ведь знаешь, он следит за нами.

– Что?

– Прямо сейчас он глаз с нас не сводит.

– Да ты, наверное…

Лилли резко умолкла. Она поняла, что Элис имела в виду темную фигуру, которая стояла в проходе к северу от них, ярдах в тридцати, прямо под сломанным табло. Человек был в тени, и его силуэт очерчивали лишь находившиеся позади него лампы. Положив руки на бедра, он наблюдал за происходящим на арене с довольным блеском в глазах.

Среднего роста и среднего сложения, он был одет во все черное, а на бедре у него висел крупнокалиберный пистолет. На первый взгляд мужчина казался мягким, практически безобидным, как гордый землевладелец или средневековый вассал, служащий своему лорду. Но даже с такого расстояния Лилли видела, как его змеиный взгляд, по коварству сравнимый со взглядом кобры, скользил по всем уголкам трибун. Каждые несколько секунд этот пронзительный взгляд возвращался к тому месту, где сидели Лилли и Элис, дрожавшие на весеннем ветру.

– Лучше пусть думает, что все прекрасно, – пробормотала Элис в свою чашку.

– Господи Иисусе, – бросила Лилли, уставившись на забросанный мусором цементный пол трибун.

Вокруг нее поднялась новая волна ликования и аплодисментов: гладиаторы снова вышли на арену, и Брюс неистово орудовал топором, загнав Гейба в угол к прикованным на цепи кусачим. Лилли практически не обращала на это внимания.

– Улыбнись, Лилли.

– Сама улыбнись… У меня для этого кишка тонка. – Лилли на некоторое время задержала свой взгляд на мерзком побоище на арене, где дубинка раскалывала один череп живых мертвецов за другим. – Я просто этого не понимаю.

Она покачала головой и отвернулась.

– Чего не понимаешь?

Глубоко вздохнув, Лилли взглянула на Элис.

– А что со Стивенсом?

Элис пожала плечами. Вот уже почти год доктор Стивенс был настоящим спасательным кругом для Элис: он не давал ей сойти с ума, учил ее ремеслу медсестры и показывал, как латать побитых гладиаторов, пользуясь лишь иссякающим запасом медикаментов, хранящихся в сети катакомб под гоночным треком.

– А что с ним?

– Что-то я не вижу, чтобы он подыгрывал всему этому безобразию. – Лилли потерла щеку. – Чем он отличается от других? Неужели тем, что ему не приходится заигрывать с Губернатором? Особенно после того, что случилось в январе.

– Лилли…

– Да ладно тебе, Элис. – Лилли посмотрела на нее. – Признай это. Наш добрый доктор никогда не показывается на этих сборищах и кому попало жалуется на кровожадные фрик-шоу Губернатора.

Элис облизнула губы, повернулась и предупредительно положила руку на плечо Лилли.

– Послушай. Не обманывай себя. Доктора Стивенса терпят исключительно из-за того, что он обладает медицинскими знаниями.

– И что?

– А то, что ему вообще-то не слишком рады в маленьком царстве Губернатора.

– О чем ты, Элис?

Девушка снова глубоко вздохнула, а затем еще сильнее понизила голос.

– Я говорю лишь о том, что неуязвимых здесь нет. Здесь никому не предоставляется гарантия занятости. – Она сильнее сжала руку Лилли. – Что, если найдут другого доктора, который будет более сговорчив? Стивенса вполне могут выгнать отсюда.

Лилли отстранилась от соседки, встала и вгляделась в отвратительную бойню на арене.

– С меня достаточно, я больше терпеть не могу. – Она посмотрела на силуэт, вырисовывавшийся в затененном северном проходе. – И мне плевать, следит ли он.

Девушка направилась к выходу.

Элис схватила ее.

– Лилли, просто пообещай мне… что будешь осторожна. Хорошо? Можешь не высовываться? Ради меня?

Лилли улыбнулась ей загадочной и холодной улыбкой:

– Я знаю, что делаю, Элис.

Затем Лилли повернулась, спустилась по ступенькам и исчезла из вида у выхода.

Прошло более двух лет с того момента, как ожил первый мертвец и об этом стало известно обычным людям. За это время огромный мир за пределами сельской глубинки Джорджии постепенно померк с медленной неизбежностью метастазирующей опухоли, а жалкие кучки выживших стали охотиться за предметами первой необходимости в опустевших офисных зданиях, покинутых аутлетах и брошенных домах. Популяция ходячих росла и множилась, опасность усиливалась, среди людей формировались настоящие племенные союзы.

Городок Вудбери в штате Джорджия и округе Мериуэдер, расположенный в западной части штата примерно в семидесяти милях к югу от Атланты, стал настоящей аномалией в мире поселений выживших. Когда-то в этой небольшой фермерской деревне длиной в шесть кварталов проживало около тысячи человек и сходились основные автомобильные и железнодорожные пути, а теперь городок оказался полностью укреплен и фортифицирован силами солдат этой войны.

По внешним углам были расставлены модифицированные грузовики с прилаженными к ним пулеметами пятидесятого калибра. Старые железнодорожные вагоны обмотали колючей проволокой и расположили таким образом, чтобы заблокировать выходы. В самом центре города возвели оборонительные стены – причем некоторые баррикады достроили лишь недавно, – и за ними люди влачили свое жалкое существование, цепляясь за воспоминания о шумных празднествах и пикниках.

Пересекая центральную, обнесенную стенами часть города и целенаправленно шагая по растрескавшейся тротуарной плитке Мейн-стрит, Лилли Коул пыталась не обращать внимания на чувство, которое зарождалось в ней всякий раз, когда она замечала воинов Губернатора, которые бродили вдоль витрин, держа наперевес винтовки AR-15. «Они не просто отгоняют ходячих… Они не позволяют разбежаться нам».

Уже несколько месяцев, с той самой неудачной попытки переворота в январе, Лилли была в Вудбери персоной нон грата. Еще тогда Лилли было очевидно, что Губернатор перешел все границы, а его жестокий режим обратил Вудбери настоящей пляской смерти. Лилли смогла завербовать нескольких наиболее адекватных обитателей города, включая Стивенса, Элис и Мартинеса, который входил в ближний круг Губернатора, чтобы однажды вечером похитить тирана и отвезти его на прогулку во владения ходячих. План заключался в том, что Губернатора должны были сожрать как будто бы случайно. Но ходячие умудряются испортить любую, даже распрекрасную задумку, и посреди операции откуда ни возьмись появилось целое стадо мертвецов. Все предприятие обернулось борьбой за выживание… И Губернатор остался жив и продолжил править городом.

Как ни странно – и в некотором роде по-дарвиновски, – покушение на убийство лишь укрепило базу власти Губернатора. В глазах тех жителей, которые уже попали под действие его чар, он стал едва ли не Александром Великим, вернувшимся в Македонию, Стоунуоллом Джексоном, вернувшимся в Ричмонд, окровавленным, но непобежденным, отвязным питбулем, рожденным, чтобы управлять. Казалось, никому не было дела до того, что лидер города был явным – по крайней мере в представлении Лилли – социопатом. «Это суровые времена, а суровые времена требуют сурового лидера». Для заговорщиков же Губернатор стал своего рода жестоким родителем, поучая провинившихся и с удовольствием наказывая их.

Лилли добралась до ряда небольших двухэтажных зданий из красного кирпича, выстроившихся вдоль границы центральной части города. Некогда милые многоквартирные дома, вписанные в ландшафт, теперь превратились в убежища времен эпидемии. Заборы из штакетника обернули колючей проволокой, заросшие сорняками палисадники забросали гильзами, а побеги бугенвиллеи на воротах обвисли безжизненными коричневыми плетями, подобно старым проводам.

Взглянув на заколоченные окна, Лилли в очередной, уже миллионный раз задалась вопросом, почему она по-прежнему жила в этой ужасной, отчаянной и разобщенной семье, известной как Вудбери. Правда в том, что идти ей было некуда. Идти было некуда всем. Земля за стенами города была полна ходячих мертвецов, а вдоль дорог остались лишь смерть и разрушения. Лилли жила в Вудбери, потому что боялась, а страх в этом новом мире стал для всех единым общим знаменателем. Страх парализовал людей, запустил их основные инстинкты и вытащил на поверхность дикие животные импульсы и паттерны поведения, которые всегда скрывались в глубинах человеческой души.

Но в случае Лилли Коул жизнь зверя в клетке обнажила кое-что еще, что было спрятано внутри нее практически всю жизнь, что преследовало ее в кошмарных снах и пронизывало всю ее сущность, подобно рецессивному гену: одиночество.

Она была единственным ребенком в семье среднего достатка из Мариетты, а потому частенько оставалась одна: одна играла, одна сидела в углу школьной столовой или в автобусе… Она всегда была одна. В старших классах из-за гибкого ума, упрямства и специфического чувства юмора ее не принимали в среде девочек-чирлидеров. Она росла в изоляции, и латентные тяготы одиночества обрушились на нее в этом чумном мире. Она потеряла все, что для нее хоть что-нибудь значило: отца, парня Джоша, подругу Меган.

Она потеряла все.

Ее квартира находилась в восточном конце Мейн-стрит в одном из самых обшарпанных зданий комплекса. По западной стене ползли мертвые побеги кудзу, похожие на плесень, окна затянули черные скукожившиеся плети винограда. На крыше сгрудились антенны и старые спутниковые тарелки, которые, наверное, никогда уже не могли принять никакого сигнала. Когда Лилли подошла к дому, низкие облака развеялись, и полуденное солнце, бледное и холодное, как флуоресцентный свет, окатило ее своими лучами, отчего на шее девушки выступили капельки пота.

Она остановилась у двери, шаря по карманам в поисках ключей, но затем неожиданно замерла, заметив что-то боковым зрением. Обернувшись, она увидела на другой стороне улицы помятого человека, валявшегося прямо на земле, прислонившись спиной к витрине магазина. Один его вид заставил Лилли содрогнуться от сожаления.

Девушка убрала ключи и перешла улицу. Чем ближе она подходила к человеку, тем отчетливее слышала его тяжелое дыхание, в котором сквозили бессилие и отчаяние, и низкий, хриплый голос, которым он что-то неразборчиво бормотал в пьяном ступоре.

Боб Стуки, один из последних настоящих друзей Лилли, в полубессознательном состоянии лежал в позе эмбриона и подрагивал в своем изодранном и грязном синем пальто, прислонившись к двери заброшенного магазина инструментов. В витрине над ним красовалось ироничное, выцветшее на солнце объявление, написанное разноцветными буквами: «ВЕСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА». На морщинистом и обветренном лице военного санитара, прижатом к тротуару, читалась боль, которая разрывала сердце Лилли.

После зимних событий этот человек пошел по наклонной и теперь был едва ли не единственным жителем Вудбери, запутавшимся в жизни сильнее, чем Лилли Коул.

– Бедняга, – тихо сказала Лилли, потянувшись к потрепанному шерстяному одеялу, скомканному у ног Боба.

В нос девушке ударил запах пота, курева и дешевого виски. Она натянула одеяло на Боба, и из складок выкатилась пустая бутылка из-под выпивки, которая звякнула о дверной порог магазина.

– …надо сказать ей… – прохрипел Боб.

Лилли опустилась рядом с ним на колени, потрясла его за плечо и задумалась, есть ли у нее шанс помочь другу и вытащить его с улицы. Еще ей стало интересно, бредил ли Боб о Меган, когда говорил о «ней». Он был влюблен в эту девушку – бедняга, – и самоубийство Меган опустошило его. Лилли подтащила край одеяла прямо к сморщенной шее мужчины и мягко сказала:

– Все хорошо, Боб… Она… Она в лучшем…

– …надо сказать…

На краткий миг Лилли испугалась вида его приоткрытых глаз с налитыми кровью белками. Неужели он обратился? Сердце девушки застучало.

– Боб? Это Лилли. Тебе снится кошмар.

Лилли отбросила страх, поняв, что он все еще жив – если, конечно, это можно было назвать жизнью – и просто бормочет в горячем алкогольном бреду, возможно, снова и снова прокручивая перед глазами тот момент, когда он увидел Меган Лафферти болтающейся в петле на разбитой лестничной клетке многоквартирного дома.

– Боб?…

Его глаза на мгновение распахнулись. Взгляд не сфокусировался, но был полон боли и мучения.

– Надо… сказать ей… что он сказал, – прохрипел он.

– Это Лилли, Боб, – ответила девушка, мягко погладив его руку. – Все хорошо. Это я.

Затем старый санитар встретился с ней взглядом и сказал своим хриплым прерывистым шепотом кое-что еще, и у Лилли по спине пробежали мурашки. В этот раз она расслышала все четко и поняла, что «она» – это не Меган.

«Она» – это Лилли.

И то, что Боб Стуки хотел сказать ей, будет преследовать Лилли всю ее жизнь.

Глава вторая

В тот день на арене Гейб нанес последний удар, который завершил битву, в самом начале четвертого по стандартному восточному времени, когда сражение продолжалось уже целый час. Утыканная гвоздями дубинка обрушилась на ребра Брюса, как раз в защищенную скрытым под армейским камуфляжем бронежилетом область, и Брюс ушел в нокаут. Измученный этим жестоким спектаклем, темнокожий здоровяк остался лежать на земле в облаке пыли, тяжело дыша прямо в грязь.

– У НАС ЕСТЬ ПОБЕДИТЕЛЬ!

При звуке многократно усиленного микрофоном голоса многие зрители оцепенели. Из огромных громкоговорителей со всех концов арены, которые питались от работающих в подвале генераторов, раздался треск. Гейб триумфально прошелся по треку, изо всех сил стараясь походить на Уильяма Уоллеса[1]. Выкрики и аплодисменты заглушали низкое утробное рычание живых мертвецов, прикованных к столбам со всех сторон от Гейба, многие из которых все еще пытались урвать кусочек человеческой плоти, чтобы унять свой нечеловеческий голод. Их прогнившие челюсти клацали, из зияющих ртов сочилась слюна.

– НЕ РАСХОДИТЕСЬ, ДРУЗЬЯ! ПОСЛЕ БИТВЫ ГУБЕРНАТОР СДЕЛАЕТ ЗАЯВЛЕНИЕ.

По сигналу колонки взорвались низким ритмом хеви-метала, резкий звук электрогитары пронзил воздух, а на арене появился целый батальон рабочих сцены. Большинство составляли молодые парни в толстовках и кожаных куртках, вооруженные длинными железными пиками с крюками на концах.

Они окружили мертвецов. Тех спустили с цепей и поймали за шеи. Главный из работников громко отдавал приказания в облаке пыли. Один за другим рабочие повели монстров прочь с арены в ближайший коридор. Некоторые твари кусали воздух по пути в темное подземелье трека, другие хрипели и пускали черные слюни, уходя со сцены, подобно обиженным артистам.

Элис с молчаливым неодобрением смотрела на все это с трибун. Остальные зрители вскочили на ноги и хлопали в такт тяжелой мелодии, крича вслед стаду нежити, скрывавшемуся с глаз. Элис пошарила по полу рядом со своим местом и нащупала свою черную аптечку, лежавшую под скамейкой. Подняв ее, она поспешила к выходу с трибун и затем – по ступенькам вниз, на арену.

Когда Элис спустилась на трек, гладиаторы – Гейб и Брюс – уже отступили к южному выходу. Девушка побежала за ними. Краешком глаза она заметила призрачный силуэт, нарисовавшийся в северном проходе позади нее, собираясь триумфально явиться народу, как король Лир в Стратфорде-на-Эйвоне.

Он вышел на арену, затянутый в кожу. Из-под сапог в воздух взлетали облачка пыли, а длинный плащ развевался на ветру. Пистолет подпрыгивал на бедре при каждом шаге мужчины, придавая ему сходство с суровым охотником за головами из девятнадцатого века. Толпа возликовала при виде его, поднялась волна аплодисментов и выкриков. Один из работников, мужчина в возрасте, в футболке с изображением «Харлея», бородатый, как участники группы ZZ Top, подбежал к нему с проводным микрофоном в руках.

Элис обернулась и догнала двух измученных воинов.

– Брюс, погоди!

Явно хромая, черный здоровяк доковылял до южного коридора, остановился и повернулся. Его левый глаз полностью заплыл, зубы покрылись кровью.

– Что надо?

– Давай я осмотрю твой глаз, – сказала Элис, подходя к мужчине, затем опустилась на колени и открыла аптечку.

– Я в порядке.

Гейб подошел к ним и ухмыльнулся:

– Что, Брюси, головка бо-бо?

Элис присмотрелась и промокнула марлей переносицу Брюса.

– Боже, Брюс… Почему ты не позволишь мне отвести тебя к доктору Стивенсу?

– Да у меня просто нос сломан, – огрызнулся тот, оттолкнув девушку. – Я же сказал, все в порядке.

Он пнул аптечку, инструменты и медикаменты рассыпались по грязному полу. Элис раздраженно вздохнула и наклонилась, чтобы собрать все, как вдруг музыка стихла, и низкий, бархатный, усиленный микрофоном голос перекрыл шум ветра и толпы.

– ДАМЫ И ГОСПОДА… ДРУЗЬЯ И СОСЕДИ ПО ВУДБЕРИ… МНЕ ХОЧЕТСЯ ПОБЛАГОДАРИТЬ КАЖДОГО ИЗ ВАС ЗА ТО, ЧТО ВЫ ПРИШЛИ НА СЕГОДНЯШНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ. ЭТО БЫЛО НЕЧТО!

Элис оглянулась и увидела Губернатора, который стоял посреди арены.

Этот человек знал, как управлять массами. Он заряжал толпу огнем в своих глазах и сжимал в руке микрофон с подчеркнутой искренностью проповедника мегацеркви[2]. Его окружала какая-то странная, таинственная аура. Он не был накачан и не отличался особенной красотой – на самом деле при ближайшем рассмотрении его можно было назвать немного помятым и истощенным, – и все же Филип Блейк прямо лучился необъяснимой уверенностью в себе. Его темные глаза отражали свет, как жеоды[3], а на изможденном лице красовались усы-подкова, характерные для бандитов третьего мира.

Обернувшись, он кивнул в сторону южного выхода, заставив Элис содрогнуться, как только она почувствовала на себе его холодный взгляд. Громкий голос мужчины дрогнул и эхом разнесся над треком:

– И Я ХОЧУ ОТДЕЛЬНО ПОБЛАГОДАРИТЬ НАШИХ БЕССТРАШНЫХ ГЛАДИАТОРОВ, БРЮСА И ГЕЙБА! ПОКАЖИТЕ ИМ СВОЮ ЛЮБОВЬ! ПОПРИВЕТСТВУЙТЕ ИХ!

Возгласы, крики и улюлюканье прошли несколько октав, отражаясь от металлических световых опор и навесов, как лай озлобленной собачьей своры. Губернатор позволил аплодисментам отгреметь, как дирижер, направляющий развитие симфонии. Элис закрыла аптечку и поднялась на ноги.

Брюс героически помахал зрителям, а затем последовал за Гейбом по темному коридору, исчезнув из вида с торжественностью, достойной религиозного ритуала.

На другом конце арены Губернатор опустил голову, ожидая, пока волна ликования отступит обратно в море.

В опустившейся тишине он заговорил немного тише и спокойно продолжил бархатным голосом, перекрывая шум ветра:

– А ТЕПЕРЬ… ДАВАЙТЕ О СЕРЬЕЗНОМ. Я ЗНАЮ, ЧТО НАШИ ЗАПАСЫ ПОДХОДЯТ К КОНЦУ. МНОГИМ ИЗ ВАС ПРИХОДИТСЯ ЭКОНОМИТЬ И ПОЛУЧАТЬ ПРОДУКТЫ ПО РАСПРЕДЕЛЕНИЮ. ИДТИ НА ЖЕРТВЫ.

Он посмотрел на свою паству, встретившись глазами со зрителями, а затем продолжил:

– Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО НАРАСТАЕТ НЕДОВОЛЬСТВО. НО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЕ ВЫ ЗНАЛИ… ИЗБАВЛЕНИЕ НЕ ЗА ГОРАМИ. СКОРО СОСТОИТСЯ РЯД ВЫЛАЗОК… ПЕРВАЯ НАЗНАЧЕНА НА ЗАВТРА… И ВО ВРЕМЯ ЭТИХ ВЫЛАЗОК МЫ ДОБУДЕМ ДОСТАТОЧНО ПРОВИЗИИ, ЧТОБЫ ПРОДОЛЖАТЬ ЖИЗНЬ. В ЭТОМ СУТЬ, ДАМЫ И ГОСПОДА. ЭТО ВАЖНЕЕ ВСЕГО. МЫ ПРОДОЛЖИМ ЖИТЬ! МЫ НИКОГДА НЕ СДАДИМСЯ! НИКОГДА!

Несколько зрителей принялись аплодировать, но большинство не издало ни звука, со скепсисом внимая этим словам и безразлично сидя на холодных и жестких скамейках. Они уже несколько недель жили на застоялой колодезной воде с металлическим привкусом и гниющих фруктах из заброшенных садов. Своим детям они отдавали остатки консервированного мяса и подернутой плесенью копченой дичи.

Губернатор взирал на всех с центра поля.

– ДАМЫ И ГОСПОДА, ЗДЕСЬ, В ВУДБЕРИ, СТРОИТСЯ НОВАЯ ОБЩИНА… И МОЯ СВЯЩЕННАЯ ОБЯЗАННОСТЬ – ЗАЩИЩАТЬ ЭТУ ОБЩИНУ. И Я СДЕЛАЮ ТО, ЧТО СЛЕДУЕТ. Я ПОЖЕРТВУЮ ВСЕМ, ЧЕМ СЛЕДУЕТ. В ЭТОМ И ЗАКЛЮЧАЕТСЯ СУТЬ ОБЩИНЫ! ПРИНОСЯ СВОИ НУЖДЫ В ЖЕРТВУ НУЖДАМ ОБЩИНЫ, КАЖДЫЙ ПОЛУЧАЕТ ПРАВО ХОДИТЬ С ВЫСОКО ПОДНЯТОЙ ГОЛОВОЙ!

Аплодисменты несколько усилились. Некоторые зрители уже обрели Иисуса и вопили в экстазе. Губернатор продолжил свою нотацию:

– ИЗ-ЗА ЭПИДЕМИИ НА ВАШУ ДОЛЮ ВЫПАЛИ УЖАСНЫЕ СТРАДАНИЯ. У ВАС ЗАБРАЛИ ВСЕ, ЧТО ВЫ ЗА ВСЮ ЖИЗНЬ ЗАРАБОТАЛИ ТЯЖКИМ ТРУДОМ. МНОГИЕ ИЗ ВАС ПОТЕРЯЛИ БЛИЗКИХ. НО ЗДЕСЬ… В ВУДБЕРИ… У ВАС ЕСТЬ КОЕ-ЧТО ТАКОЕ, ЧТО ОТОБРАТЬ НЕ СМОЖЕТ НИКТО, НИ ЧЕЛОВЕК, НИ МОНСТР: У ВАС ЕСТЬ НА КОГО ПОЛОЖИТЬСЯ!

После этого некоторые жители вскочили на ноги и сложили вместе ладони, в то время как другие сжали кулаки. Послышался ропот.

– Я ПОДЧЕРКНУ: НЕТ НИЧЕГО ЦЕННЕЕ В ЭТОМ МИРЕ, ЧЕМ НАШИ ЛЮДИ. И РАДИ НАШИХ ЛЮДЕЙ… МЫ НИКОГДА НЕ СДАДИМСЯ… НЕ ДРОГНЕМ… НЕ ВЫЙДЕМ ИЗ СЕБЯ… И НЕ ПОТЕРЯЕМ СВОЮ ВЕРУ!

Поднялось еще несколько зрителей. Шум ликования и аплодисментов пронзил небеса.

– У ВАС ЕСТЬ ОБЩИНА! ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ ДЕРЖАТЬСЯ ЗА НЕЕ, НЕ НАЙДЕТСЯ В МИРЕ ТАКОЙ СИЛЫ, КОТОРАЯ СМОЖЕТ ЭТУ ОБЩИНУ У ВАС ОТОБРАТЬ! МЫ ВЫЖИВЕМ. Я ОБЕЩАЮ. ВУДБЕРИ ВЫЖИВЕТ! ДА ХРАНИТ ВАС БОГ… И ДА ХРАНИТ БОГ ВУДБЕРИ!

На другом конце арены Элис подхватила аптечку и, не оглядываясь, вышла через южные ворота.

Она уже видела этот спектакль.

Окончив свое выступление, Филип Блейк зашел в мужской туалет в дальнем конце забросанного мусором портика арены. Узкое помещение воняло засохшей мочой, черной плесенью и крысиным дерьмом.

Филип облегчился, брызнул водой на лицо, а затем задержал взгляд на своем отражении в растрескавшемся зеркале, напоминавшем картины кубистов. Где-то на задворках его разума, в каком-то далеком уголке памяти эхом раздавался плач маленькой девочки.

Закончив, он распахнул дверь и вышел, позвякивая металлическими накладками на носках сапог и длинной цепочкой, прикрепленной к ремню. Он прошел по длинному коридору из шлакоблоков, спустился на несколько пролетов по лестнице, пересек другой коридор, наконец спустился еще на пару ступенек и оказался перед «загонами» – рядом раздвижных гаражных дверей, испещренных вмятинами и старыми граффити.

У последней двери слева стоял Гейб, который как раз выудил что-то влажное из железной бочки из-под масла и бросил кусок в прорезанное в двери отверстие. Губернатор подошел молча, помедлив у одной из дверей.

– Хорошо поработал сегодня, дружище.

– Спасибо, шеф.

Гейб снова пошарил в бочке, вытащил очередной кусок – человеческую ногу, грубо отрубленную в районе лодыжки, блестящую от запекшейся крови, – и спокойно бросил его в зияющую дыру.

Филип заглянул сквозь грязное стекло в облицованную плиткой камеру, забрызганную кровью. Там все кишело ходячими – настоящая оргия бледно-голубых лиц и почерневших ртов, две дюжины уцелевших после битвы ходячих сгрудились у кусков человеческих тел, валявшихся на полу, подобно диким свиньям, вступившим в схватку за трюфель, – и Филип не мог отвести глаз, на мгновение оцепенев, плененный зрелищем.

Через некоторое время он отвлекся от омерзительного пиршества и кивнул в сторону бака со свежими останками.

– Кто на этот раз?

Гейб поднял голову. Его потрепанная водолазка разорвалась в районе живота и приоткрыла бронежилет, под мышками предательски расползлись темные пятна пота. На руках у него были хирургические перчатки, заляпанные свежей кровью.

– О чем вы?

– О мясе, которое ты кидаешь мертвецам. Кто это?

Гейб кивнул.

– А… Тот старикашка, который жил около почты.

– Надеюсь, умер своей смертью?

– Да, – кивнул Гейб и швырнул в отверстие еще один кусок тела. – Прошлой ночью у бедняги случился приступ астмы. Говорят, у него была эмфизема.

Губернатор вздохнул.

– Теперь он в лучшем мире. Дай мне руку. От локтя до кисти. И пожалуй, какой-нибудь из маленьких органов… Почку, сердце.

Гейб медлил. По коридору эхом разносились жуткие чавкающие звуки безумной трапезы. Подручный взглянул на Губернатора со смесью сочувствия, симпатии и, может, даже чувства долга, подобно тому, как бойскаут смотрит на своего вожатого, которому потребовалась помощь.

– Знаете что… – сказал Гейб, и его хриплый голос смягчился. – Идите домой, я все принесу.

Губернатор встретился с ним взглядом.

– Почему?

Гейб пожал плечами.

– Когда прохожие видят, как я тащу что-то, они даже не задумываются об этом. Но когда вы что-то тащите, им хочется помочь… Они могут спросить вас, что в мешке, начнут выведывать, чем вы вообще занимаетесь.

Филип задержал свой взгляд на собеседнике.

– Тут ты прав.

– Еще случится что.

– Что ж, ладно, – довольно кивнул Филип. – Сделаем по-твоему. Я весь вечер дома, приноси.

– Вас понял.

Губернатор хотел было выйти, но на секунду задержался. Снова повернувшись к Гейбу, он улыбнулся.

– Гейб… спасибо. Ты хороший парень. Лучше у меня никого нет.

Толстошеий здоровяк ухмыльнулся, как бойскаут, получивший очередной значок.

– Спасибо, шеф.

Развернувшись, Филип Блейк направился к лестнице, и походка его неуловимо изменилась, став слегка, хоть и заметно пружинистой.

В Вудбери не было места ближе по статусу к особняку, чем квартира с тремя спальнями, занимавшая верхний этаж жилого дома, стоявшего в самом конце Мейн-стрит. На стенах хорошо укрепленного здания из чистого желтого кирпича с контрастными швами не было ни граффити, ни грязи. Входная дверь всегда охранялась часовыми, несшими вахту у пулемета, установленного в башне на другой стороне улицы.

Тем вечером Филип Блейк, радостно посвистывая, вошел в холл, миновав множество железных почтовых ящиков, в которые уже более двух лет не приходило ни одного письма. Он поднялся по лестнице, перешагивая через ступеньку и чувствуя воодушевление и гордость за свою деревенскую братию, свою огромную семью, свое место в этом новом мире. Остановившись у двери в конце коридора второго этажа, он нащупал в кармане ключи и вошел внутрь.

Квартира эта не могла попасть на страницы «Архитектурного вестника». В застеленных коврами комнатах практически не было мебели, в окружении коробок там стояло лишь несколько кресел. Но при этом в квартире было чисто и все лежало на своих местах: она была истинным проявлением логичного, структурированного ума Филипа Блейка.

– Папочка вернулся, – радостно провозгласил он, входя в гостиную. – Прости, что поздно, милая… Был занят.

Он снял кобуру, скинул жилет и положил ключи с пистолетом на тумбочку возле двери.

В другом конце комнаты спиной к нему стояла девочка в потрепанном платье с передником. Она слегка ударялась головой о большое окно, словно золотая рыбка, которая инстинктивно стремится выбраться из аквариума.

– Как поживает моя маленькая принцесса? – спросил он, приближаясь к ребенку. Тотчас расслабившись в домашней обстановке, Филип опустился на колени и простер вперед руки, будто ожидая объятия. – Ну же, куколка… это папа. Не бойся.

Маленькая тварь, которая когда-то была девочкой, резко развернулась к нему лицом, дернув цепь, прикованную к надетому на нее железному ошейнику, и утробно захрипела, обнажив гнилые зубы. Лицо ее – некогда личико милого голубоглазого ангелочка – было мертвенного синевато-серого цвета. Пустые глаза напоминали молочно-белые камешки.

Вся радость тут же испарилась из Филипа Блейка, как только он опустился на пол и, скрестив ноги, сел на ковер рядом с девочкой, но вне зоны ее досягаемости. «Она меня не узнает». Мысли прыгали в его голове, то и дело возвращаясь к темной, мрачной отправной точке: «Черт возьми, почему она меня не узнает?»

Филип Блейк верил, что мертвецов можно было обучить, что они все еще имели доступ к дремлющим воспоминаниям о прошлом. У него не было научных доказательств этой теории, но ему приходилось верить в нее, другого выбора не оставалось.

– Все в порядке, Пенни, это папа. – Он протянул руку, словно девочка могла пожать ее. – Дай мне руку, милая. Помнишь? Помнишь, как мы долго гуляли за ручку вдоль озера Райс?

Она бросилась к его кисти и попыталась подтянуть ее ко рту, щелкая маленькими и острыми, как у пираньи, зубами.

Филип отдернул руку.

– Пенни, нет!

Он снова попробовал мягко взять ее за руку, но она лишь еще раз попыталась укусить его.

– Пенни, прекрати! – Филип едва сдерживал гнев. – Не делай этого. Это я… Твой папочка… Ты не узнаешь меня?

Девочка потянулась к его руке. Ее почерневшие, полуразложившиеся челюсти хватали воздух, а яростное, смрадное дыхание прерывалось едва слышными хрипами.

Филип отпрянул. Поднявшись на ноги, он провел руками по волосам. От отвращения его подташнивало.

– Постарайся вспомнить, дорогая, – молил он, чувствуя, как сдавило горло. Голос его дрожал, в нем слышались слезы. – Ты ведь можешь. Я знаю, что можешь. Постарайся вспомнить меня.

Девочка дергалась на цепи, инстинктивно клацая челюстями. Она мотала мертвой головой, но в ее безжизненных глазах не отражалось ничего, кроме голода и, возможно, какой-то растерянности – растерянности лунатика, который столкнулся с чем-то неизвестным.

– Проклятая девчонка, ты же меня знаешь! – Филип сжал кулаки, возвышаясь над ребенком. – Смотри на меня! Я твой отец! Ты что, не видишь? Я твой папа, черт тебя дери! Посмотри на меня!!!

Мертвая девочка зарычала. Филип взвыл от злости и автоматически поднял руку, чтобы отвесить ребенку пощечину, но вдруг услышал стук, который вернул его к действительности. Моргнув, он замер, так и не опустив руку.

Кто-то стучался в заднюю дверь. Филип оглянулся. Звук шел из кухни, откуда на ветхую лестницу, спускавшуюся в узкий переулок, выходила запасная дверь квартиры.

Вздохнув, Филип опустил руки и унял свою ярость. Отвернувшись от девочки, он несколько раз медленно, глубоко вдохнул, пересекая гостиную. Подойдя к задней двери, он распахнул ее.

В сумраке стоял Гейб, державший в руках картонную коробку, покрытую влажными маслянистыми пятнами.

– Привет, шеф. Тут все, что вы распорядились при…

Ничего не говоря, Филип схватил коробку и зашел обратно в квартиру.

Гейб остался в темноте, раздосадованный грубым приемом, и вскоре дверь захлопнулась прямо у него перед носом.

Той ночью Лилли долго не могла заснуть. Одетая в отсыревшую футболку Технологического института Джорджии и трусики, она лежала на голом матрасе дивана и пыталась найти удобную позицию, рассматривая трещины на оштукатуренном потолке убогой квартирки на первом этаже здания.

Напряжение в задней части ее шеи, пояснице и суставах пронзало все ее тело подобно электрическому разряду. Так, наверное, и проходит электрошоковая терапия. Один из ее психотерапевтов предложил использовать электрошок для лечения обнаруженного у нее тревожного невроза. Она отказалась. Но ей всегда было интересно, могло ли это лечение ей помочь.

Теперь уже не было никаких психотерапевтов, все кушетки в их кабинетах оказались перевернуты, офисные здания потрепались и обрушились, в аптеках не осталось лекарств – всю сферу психотерапии постигла судьба центров красоты и здоровья и аквапарков. Теперь Лилли Коул была сама по себе, наедине с изматывающей бессонницей и преследующими ее мыслями и воспоминаниями о покойном Джоше Ли Хэмилтоне.

В основном Лилли думала о том, что чуть раньше в пьяном ступоре прошептал ей Боб Стуки, валявшийся на тротуаре. Лилли пришлось наклониться, чтобы расслышать его слабые хрипы, вымученные слова, которые одно за другим с огромным трудом вырывались наружу.

«Надо сказать ей, что он сказал, – пробормотал Боб ей на ухо. – Перед тем как умер… он сказал мне… Джош сказал мне… что именно Лилли… Лилли Коул… только ее… только ее он и любил в своей жизни».

Лилли никогда не верилось в это. Никогда. Ни в то время. Ни тогда, когда здоровяк Джош Хэмилтон был жив. И даже ни тогда, когда его хладнокровно убил один из негодяев Вудбери. Неужели каменная стена окружила сердце Лилли из-за чувства вины? Или из-за того, что она позволила Джошу любить ее, используя его в основном для защиты?

Или из-за того, что Лилли и сама себя не любила достаточно, чтобы любить еще кого-то?

Услышав те слова из уст забывшегося в пьяном бреду алкоголика, лежавшего на тротуаре, Лилли похолодела от ужаса. Она попятилась от Боба, словно он излучал радиацию, и бросилась назад в свою квартиру, заперев изнутри все двери.

Теперь она лежала в вечной темноте пустынной комнаты, съедаемая беспокойством и тревогой, и мечтала о таблетках, которые когда-то глотала, как конфеты. Она готова была отдать свой левый яичник за дозу «Валиума», «Ксанакса» или какого-нибудь «Амбиена»… Боже, да подошла бы даже выпивка из тех, что покрепче. Она еще некоторое время поглазела в потолок, и наконец ей в голову пришла идея.

Спрыгнув с кровати, она пошарила в ящике с иссякающими припасами. Рядом с двумя жестянками с ветчиной, куском мыла «Айвори» и наполовину использованным рулоном туалетной бумаги – туалетная бумага в Вудбери теперь была в цене и торговалась так, как некогда торговалось слитковое золото на Нью-Йоркской фондовой бирже, – она нашла почти пустой пузырек с «Найквилом»[4].

Проглотив оставшиеся таблетки, она вернулась в постель, потерла глаза, несколько раз неглубоко вздохнула и попыталась выбросить все из головы, вслушиваясь в тягучее гудение генераторов на другой стороне улицы, всепроникающий и равномерный шум которых ритмом отдавался в ушах девушки.

Немногим менее часа спустя она провалилась в яркий, кошмарный сон, наконец устроившись на пропотевшем матрасе.

Может, так проявлялось побочное действие «Найквила» на пустой желудок, а может, перед внутренним взором все еще стояла мрачная гладиаторская битва, или же наружу рвались подавленные чувства по отношению к Джошу Хэмилтону, но Лилли поняла, что бредет по окружному кладбищу и в кромешной темноте отчаянно ищет могилу Джоша.

Она заблудилась. Позади нее, в темном лесу, по обе стороны от девушки слышалось дикое рычание. До нее доносились хруст веток, шуршание гравия и шаркающая поступь ходячих мертвецов – сотен ходячих мертвецов, – стремившихся к ней.

В лунном свете она переходила от могилы к могиле в поисках места упокоения Джоша.

Сперва ритмичные удары тихонько вкрадывались в сон, доносясь издалека и отдаваясь эхом, заглушаемые нарастающим хрипением мертвецов. Лилли даже не сразу заметила их. Она слишком сосредоточилась на том, чтобы найти один-единственный могильный камень в целом лесу серых, раскрошившихся памятников. Кусачие подбирались все ближе.

Наконец она заметила в отдалении свежую могилу на крутом каменистом обрыве под голыми деревьями. Памятник из белого мрамора стоял в тени, и бледный лунный свет отражался от его поверхности. Он был водружен у высокой насыпи влажной красноватой земли. Когда Лилли приблизилась, лунный луч высветил имя, начертанное на камне:

ДЖОШУА ЛИ ХЭМИЛТОН

Р. 15.01.69 – У. 21.11.12

Как только Лилли подошла к могиле, уши ее уловили удары. Шелестел ветер. Ходячие окружали ее. Краешком глаза она видела целую группу стремительно приближавшихся мертвецов: из леса одно за другим показывались полуразложившиеся тела, которые спешили к ней, истлевшие погребальные одеяния развевались на ветру, а белки мертвых глаз сияли в темноте, подобно новеньким монетам.

Чем ближе Лилли подходила к могильному камню, тем громче становились удары.

Поднявшись на холм, она оказалась совсем рядом с могилой. Удары стали казаться ей приглушенным стуком, как будто бы кто-то стучал в дверь – или, возможно, по крышке гроба, – но звук уходил в землю. Не в силах вздохнуть, Лилли опустилась на колени возле памятника. Стук раздавался изнутри могилы Джоша. Теперь он был таким громким, что комья земли на холме подпрыгивали и скатывались вниз, влекомые крошечными лавинами.

Страх Лилли усилился. Девушка прикоснулась к земле. Сердце ее похолодело. Джош лежал там, внизу, и стучал по крышке гроба в отчаянном желании освободиться, наконец выйти из своего заточения.

Ходячие приближались к Лилли, и она чувствовала их вонючее дыхание на своей шее. Их длинные тени скользили по холму с обеих сторон от девушки. Она была обречена. Джош хотел выйти наружу. Стук нарастал. Лилли взглянула на могилу. Слезы катились у нее по щекам и падали с подбородка, впитываясь в землю. Сквозь грязь стали проступать грубо сбитые планки простого гроба Джоша, внутри которого что-то двигалось.

Лилли всхлипнула. Ходячие окружили ее. Стук стал оглушительным. Еще раз всхлипнув, Лилли подалась вперед и нежно коснулась гроба, как вдруг…

…Джош вырвался из своей деревянной клетки, разломав ее, словно она была сбита из спичек. Его челюсти клацали, хватая воздух в животном голоде, он нечеловечески выл. Лилли закричала, но из горла не вырвалось ни звука. На крупном квадратном лице Джоша промелькнула жажда крови, и он ринулся к шее девушки. Глаза его были мертвы и блестели, как пятицентовики.

Боль, пронзившая Лилли, когда гнилые зубы Джоша впились ей в шею, заставила ее проснуться от ужаса.

Вздрогнув, Лилли открыла глаза. Все ее тело было покрыто холодным потом. Лучи утреннего света, казалось, содрогались от того, что кто-то стучал в дверь ее квартиры. Лилли задышала глубже и отогнала от себя кошмарные видения, хотя звук собственного крика еще стоял у нее в ушах. Стук не прекращался.

– Лилли? Ты в порядке?

Лилли едва расслышала знакомый голос, приглушенный дверью. Она потерла лицо, глубоко вздохнула и попыталась найти одежду.

Через некоторое время она поняла, что находится в своей комнате. Дыхание восстановилось. Лилли вылезла из постели и почувствовала головокружение, шаря по комнате в поисках джинсов и майки. Стук стал настойчивее.

– Иду! – сдавленно крикнула она.

Натянув на себя одежду, она подошла к двери.

– О… Привет, – пробормотала Лилли, открыв ее и увидев, что на крыльце в бледном утреннем свете стоял Мартинес.

На высоком стройном латиносе, как всегда, красовалась бандана, по-пиратски повязанная на голову, а оборванные рукава рубашки обнажали мускулистые руки. На плече у него висел автомат, а на красивом лице было написано участие.

– Какого черта здесь происходит? – спросил он, оглядывая Лилли темными глазами, в которых читалось беспокойство.

– Все в порядке, – не слишком убедительно ответила она.

– Ты забыла?

– Э-э… Нет.

– Бери пушки, Лилли, – сказал он. – Мы отправляемся на вылазку, о которой я уже рассказывал, и нам нужно как можно больше рук.

Глава третья

– Доброе утро, шеф!

Коренастый и лысый мужчина среднего возраста по имени Гас поприветствовал Мартинеса и Лилли, встретив их у самой дальней фуры, которая перекрывала ворота в северной части города. С толстой, как у носорога, шеей, в заляпанной маслом футболке без рукавов, обтягивавшей круглый живот, Гас не производил впечатления интеллектуала. Но недостаток ума он компенсировал своей преданностью.

– Доброе утро, Гас, – сказал Мартинес, подходя ближе. – Может, возьмешь пару вон тех пустых канистр на случай, если мы наткнемся на золотую жилу?

– Будет сделано, шеф.

Развернувшись, Гас пошел прочь, держа под мышкой двустволку на манер газеты, которую он прихватил с собой, чтобы прочитать позже, и скоро исчез за углом на глазах у Мартинеса и Лилли.

Посмотрев на восток, Лилли увидела лучи утреннего солнца, всходившего над баррикадой. Не было еще и семи, но беспричинный холод, стоявший в этих местах неделей ранее, уже развеялся. В этой части Джорджии весна порой вела себя непредсказуемо: с ее приходом становилось прохладно и сыро, а потом внезапно – тепло и влажно, как в тропиках.

– Лилли, может, поедешь сзади, с остальными? – Мартинес кивнул на большой военный грузовик, стоявший в отдалении. – На место стрелка я посажу старого Гаса, на случай если придется отстреливаться по дороге.

Тяжелый грузовик, недавно пригнанный с расположенной по соседству базы Национальной гвардии, стоял перпендикулярно фуре под сенью дубов. Его огромные колеса были покрыты грязью, а бронированный клепаный кузов по надежности приравнивался к танку. Заднюю дверь прикрывал брезент.

Когда Мартинес и Лилли подошли к грузовику, у кабины показался немолодой мужчина в бейсбольной кепке и блестящей спортивной куртке, который вытирал руки грязной тряпкой. Худощавый, с обветренным лицом, лукавыми глазами и седой бородкой, Дэвид Штерн выглядел на шестьдесят с хвостиком и походил на властного и строгого школьного футбольного тренера.

– Примерно кварты[5] не хватало, – сказал он Мартинесу. – Я залил немного масла, уже использованного… Должно хватить на некоторое время. Доброе утро, Лилли.

Лилли рассеянно кивнула мужчине и вяло поприветствовала его.

В это время вернулся Гас с парой побитых пластиковых канистр в руках.

– Кидай их в кузов, Гас. – Мартинес обошел грузовик. Лилли и Дэвид последовали за ним. – Где же твоя миссис, Дэвид?

– Здесь!

Из-под брезента показалась седая голова Барбары Штерн. Ей тоже было за шестьдесят. Поверх выцветшего гавайского платья муу-муу она набросила джинсовую куртку и всем своим видом напоминала стареющую хиппи. Длинные седые пряди в беспорядке падали ей на испещренное глубокими морщинами загорелое лицо, живая мимика которого намекала на остроумие женщины, которое, должно быть, все эти годы не давало заскучать ее мужу.

– Пытаюсь здесь кое-чему научить юнца. Как об стенку горох.

Упомянутый «юнец» неожиданно вырос рядом с ней.

– Ой-ой-ой, – с хитрой улыбкой бросил парень.

Ему было всего двадцать два. Длинные темные, кофейного цвета кудри Остина Балларда падали на его глубоко посаженные глаза, в которых плясали огоньки непослушания. В короткой кожаной куртке, с кучей побрякушек на шее, он напоминал рок-звезду второго дивизиона, самого настоящего плохого парня.

– Как ты вообще это терпишь, Дэйв? – спросил он.

– Я много пью и соглашаюсь со всем, что она говорит, – ухмыльнулся Дэвид Штерн, стоявший за спиной Мартинеса. – Барбара, перестань опекать мальчишку.

– Да боже ты мой, он пытался тут прикурить! – проворчала Барбара Штерн. – По-твоему, стоило позволить ему курить прямо здесь и отправить нас к праотцам?

– Ладно, хватит. – Мартинес проверил магазин своего автомата, держась по-деловому и даже немножко нервно. – У нас есть дела. Порядок вы знаете. Давайте-ка покончим с этим, ни во что не вляпавшись.

Мартинес отправил Лилли и Дэвида в кузов к остальным, а сам вместе с Гасом отправился в кабину.

Лилли залезла в грузовик и вдохнула затхлый воздух. Пахло старым потом, кордитом[6] и плесенью. Закованная в металлическую сетку лампа тускло освещала ящики, сложенные вдоль стенок на рифленом полу. Лилли поискала себе угол.

– Я припас для тебя местечко, – сказал ей Остин с легкой распутной ухмылкой, похлопав по пустой канистре возле себя. – Давай, устраивайся… Я не кусаюсь.

Лилли закатила глаза, вздохнула и села рядом с парнем.

– Не распускай руки, Ромео, – сострила Барбара Штерн, сидевшая в другом конце темного кузова на низком деревянном ящике рядом с Дэвидом, который посмеивался над молодежью.

– Они отличная пара, правда? – сказал Дэвид с хитрым блеском в глазах.

– Ой, да ладно вам, – с некоторым раздражением пробормотала Лилли.

Меньше всего на свете ей хотелось связаться с двадцатидвухлетним парнем, особенно столь навязчиво флиртующим с ней, как Остин Баллард. Последние три месяца – с того самого момента, как он пришел в Вудбери откуда-то с севера вместе с разношерстной группой из десяти человек, истощенный и обезвоженный, – он заигрывал практически с каждой женщиной, которая еще не дожила до менопаузы.

Но если бы Лилли спросили, ей пришлось бы признать, что Остин Баллард был, как выражалась ее старая подруга Меган, «очень даже ничего». Своей кудрявой шевелюрой и длинными ресницами он вполне мог завоевать одинокое сердце Лилли. Кроме того, одной внешностью его достоинства не исчерпывались. Лилли видела его в бою. За милым личиком и грубым обаянием скрывался сильный, закаленный этой чумой юноша, который, похоже, готов был пожертвовать собой ради других.

– Лилли любит играть в недотрогу, – заметил Остин, по-прежнему улыбаясь своей полуулыбкой. – Но она смягчится.

– Размечтался, – пробормотала Лилли, после чего грузовик дернулся и завелся.

Включилась передача, кузов содрогнулся, и машина медленно тронулась с места.

Лилли услышала снаружи рев второго двигателя – огромного дизеля, – и желудок ее сжался, как только она поняла, что двери кузова остались открыты.

Мартинес наблюдал за тем, как фура медленно сдавала назад, освобождая двадцатипятифутовый проем в баррикаде. Из вертикальной выхлопной трубы со свистом вырывались выхлопные газы.

В сотне ярдов от Вудбери виднелись освещенные бледным солнечным светом леса. Ходячих не было. Пока. Солнце все еще висело низко, и пылинки плясали в его мягких лучах, выжигавших предрассветный туман.

Проехав еще двадцать футов, Мартинес остановил грузовик, опустил стекло и взглянул на двух стрелков, дежуривших на лестнице, прислоненной к углу стены.

– Миллер! Окажи мне услугу, а?

Один из мужчин – стройный негр в толстовке «Атланта Фэлконс» – подался вперед.

– Я к вашим услугам, шеф.

– Не подпускайте кусачих к стенам, пока мы не вернемся. Справитесь?

– Справимся!

– Не хотелось бы завязнуть на обратном пути. Понимаешь?

– Мы обо всем позаботимся! Не беспокойтесь!

Мартинес вздохнул и снова поднял стекло.

– Ага, конечно, – едва слышно пробормотал он, рывком переключил передачу и нажал на газ. Грузовик помчался вперед, в туманное утро.

На мгновение Мартинес заглянул через стекло в боковое зеркало. В клубах дыма, поднимаемых огромными колесами грузовика, он разглядел отдалявшиеся от них строения Вудбери.

– Не беспокоимся, конечно… Что вообще может пойти не так?

До автострады 85 они добирались около получаса. Мартинес ехал на запад от Вудбери, виляя между брошенными каркасами автомобилей и фургонов, загромождавшими двухполосную трассу, на всякий случай двигаясь на скорости сорок-пятьдесят миль в час, чтобы какой-нибудь заблудший кусачий, вышедший из леса, не смог зацепиться за кузов.

Грузовик то и дело огибал искореженные машины, и на поворотах сидевшим сзади людям приходилось держаться за свои сиденья. Лилли подташнивало, и она старательно избегала физического контакта с Остином.

По дороге к трассе они проехали мимо Гринвиля – еще одного фермерского городка на шоссе 18, который был как две капли воды похож на Вудбери. Аккуратные правительственные здания из красного кирпича, белые крыши, величественные дома Викторианской эпохи, многие из которых считались историческими памятниками, – когда-то Гринвиль был административным центром округа. Теперь город был покинут, и в резком утреннем свете казалось, будто из него выкачали всю жизнь. Брезентовый кожух в задней части кузова колыхался на ветру, и взору Лилли представали руины: заколоченные окна, упавшие колонны и перевернутые машины.

– Похоже, Гринвиль полностью обчистили, – мрачно заметил Дэвид Штерн, пока они оглядывали разрушения.

Многие окна были помечены предупреждающим знаком в виде заглавной буквы «М», заключенной в круг, что значило «МЕРТВЕЦЫ», что значило «Идите мимо», который красовался на огромном количестве зданий в этой части штата.

– Какой план, Дэйв? – спросил Остин, чистя ногти охотничьим ножом и тем самым невероятно раздражая Лилли. Она никак не могла понять, делал ли он это по привычке или исключительно напоказ.

Дэвид Штерн пожал плечами.

– Кажется, в следующем городе – по-моему, это Хогансвиль – есть продуктовый магазин. Мартинес считает, что там еще есть чем поживиться.

– Поживиться?

Дэвид снова пожал плечами.

– Кто знает… Сейчас все в процессе уничтожения.

– Ладно… Главное, чтобы нас самих не уничтожили в процессе. – Повернувшись, он легонько ткнул Лилли локтем под ребра. – Поняла, Лилли?

– Обхохочешься, – ответила она и снова выглянула на улицу.

Они проехали мимо знакомой дороги, отклонявшейся от главной двухполосной магистрали. В утреннем солнце блестел высокий знак, который было видно издалека. Логотип с желтым солнышком наклонился набок, а крупные синие буквы потрескались, выцвели и покрылись птичьим дерьмом:

УОЛМАРТ

Цены ниже. Жизнь лучше.

Вспомнив события прошлой осени, Лилли почувствовала, как по спине пробежал холодок. Именно в этом «Уолмарте» они с Джошем и еще несколькими знакомыми из Атланты впервые наткнулись на Мартинеса и его ребят. Нахлынули воспоминания. Лилли вспомнила, как они нашли пушки и продукты… Как столкнулись с Мартинесом… Как наставили друг на друга оружие… Как бесилась Меган… И как Мартинес сделал им предложение, а Джош долго раздумывал, стоит ли своими глазами увидеть, что такое Вудбери.

– А что не так с этим местом? – Остин махнул рукой в сторону заброшенного гипермаркета, когда они проехали мимо парковки.

– С ним все не так, – едва слышно пробормотала Лилли.

Она видела ходячих, бесцельно бродивших по парковке «Уолмарта», подобно выходцам с того света, перевернутые машины и разломанные продуктовые тележки, которые были так потрепаны непогодой и заржавлены, что теперь прямо в их нутре росли сорняки. Колонки заправочной станции почернели и оплавились в пожарах, которые полыхали здесь в феврале. Сам магазин напоминал древние развалины, заваленные битым стеклом и искореженным металлом, а у зияющих оконных проемов валялись пустые коробки и ящики.

– Отсюда давно забрали всю еду и другие товары, – посетовал Дэвид Штерн. – Все кому не лень совершили сюда набег.

Когда «Уолмарт» остался позади, Лилли заметила кусочек пахотной земли к северу от магазина. Ходячие – с такого расстояния малюсенькие и едва различимые, как букашки под скалой, – бродили по опавшей листве между мертвых побегов кукурузы.

С момента формирования стада прошедшей зимой активность ходячих заметно возросла. Количество живых мертвецов все множилось, они заполоняли сельскую глубинку и одинокие фермы, которые раньше были заброшены и пустынны. Ходили слухи, что разношерстные группы ученых в Вашингтоне и подпольных лабораториях на Западе разрабатывали модели поведения и прогнозы увеличения популяции воскресших мертвецов, но все сведения были неутешительны. Плохие новости гуляли по стране, и теперь казалось, что их эхо долетело и до тускло освещенного кузова военного грузовика, где Лилли пыталась отогнать от себя тревожные мысли.

– Слушай, Барбара, – Лилли взглянула на седовласую женщину, которая сидела напротив. – Может, расскажешь еще раз ту историю?

Остин картинно закатил глаза.

– Боже, только не ее…

Лилли сердито глянула на парня.

– Помолчи. Давай, Барбара, расскажи о медовом месяце.

– О, пристрелите меня, – простонал Остин.

– Тсс! – цыкнула Лилли, а затем посмотрела на женщину и улыбнулась: – Начинай, Барбара.

Та ухмыльнулась мужу.

– Хочешь сам рассказать?

Дэвид приобнял жену.

– Да. Пожалуй, это первый раз, когда рассказывать буду я… – Он взглянул на Барбару с озорным блеском в глазах, и что-то промелькнуло между ними, отчего сердце Лилли пропустило удар. – Что ж… Сперва следует сказать, что все это произошло в доисторические времена, когда волосы мои были черны, а простата работала как часы.

Усмехнувшись, Барбара стукнула мужа по плечу.

– Может, ты сразу перейдешь к сути, а? Вряд ли кому-то здесь интересна твоя история болезни.

Грузовик подпрыгнул на железнодорожном переезде, встряхнув кузов. Дэвид удержался на своем ящике, глубоко вздохнул и ухмыльнулся.

– Суть в том, что мы были совсем детьми… Но любили друг друга без памяти.

– Да и сейчас любим почему-то… Одному богу известно, – добавила Барбара, подмигнув и многозначительно посмотрев на Дэвида.

Тот показал жене язык.

– Как бы то ни было… Однажды мы отправились в прекраснейшее место на земле – на Игуасу в Аргентине, – взяв с собой лишь немного одежды в рюкзаках и по сотне баксов на человека, переведенных в песо.

И снова вклинилась Барбара:

– Если мне не изменяет память, «Игуасу» означает «глотка дьявола». Это река, которая течет по Бразилии и Аргентине. Мы прочитали о ней в путеводителе и решили, что там может получиться первоклассное приключение.

– И вот, – вздохнул Дэвид, – мы добрались туда в воскресенье, а к вечеру понедельника уже прошли вдоль реки миль пять и оказались у невероятного водопада.

Барбара покачала головой.

– Пять миль? Ты смеешься? Мы прошли миль двадцать пять, не меньше!

– Она преувеличивает. – Дэвид подмигнул Лилли. – Поверьте, там было всего километров двадцать или тридцать.

Барбара демонстративно скрестила на груди руки.

– Дэвид! Сколько километров в миле?

Он вздохнул и покачал головой.

– Не знаю, милая, но уверен, что ты вот-вот просветишь нас.

– Примерно одна целая и шесть десятых… Так что тридцать километров – это примерно двадцать миль.

Дэвид укоризненно взглянул на жену.

– Можно мне рассказать историю? Ты позволишь?

Барбара недовольно отвернулась.

– А кто тебе не дает?

– Так вот, мы дошли до этого удивительного водопада. Поверьте, это прекраснейший водопад в мире. Ты стоишь в центре, а вокруг клокочет вода, куда ни повернись, на все триста шестьдесят градусов.

– И радуги! – воскликнула Барбара. – Повсюду. Это было нечто.

– И тут, – продолжил Дэвид, – вот эта милашка решила испытать судьбу.

– Я просто хотела его обнять, всего-то! – улыбнулась Барбара.

– И облапила меня, пока со всех сторон вокруг нас лилась вода…

– Я тебя не облапила!

– Да я даже вздохнуть не мог! И вдруг она говорит: «Дэвид, а где твой кошелек?» Я хлопнул себя по заднему карману и почувствовал, что он и правда пропал.

Барбара покачала головой, в тысячный раз переживая все заново.

– И моя поясная сумка оказалась пуста. Кто-то обокрал нас по дороге. Паспорта, права – все пропало. Мы застряли посреди Аргентины – тупые американцы, которые понятия не имели, как выбраться из этой западни.

Дэвид улыбнулся, воскрешая момент в своей памяти и разглядывая его со всех сторон, как фамильную драгоценность. Лилли показалось, что все это было очень важно для Штернов: неуловимые, эти воспоминания обладали такой же силой, как приливы и отливы или гравитационное поле Луны.

– Мы вернулись в ближайшую деревню и сделали несколько звонков, – продолжил Дэвид, – но до посольства были сотни миль, а от местных полицейских не было никакого толку.

– Нам сказали ждать, пока нам выправят новые документы в Буэнос-Айресе.

– А до него было миль восемьсот.

– Километров, Барбара. До него было восемьсот километров.

– Не начинай, Дэвид.

– Главное, что в карманах у нас осталось лишь несколько сентаво – сколько это, Барбара? Доллар пятьдесят? Мы добрались до малюсенькой деревушки и уговорили местного парня пустить нас на ночлег, устроившись на полу у него в сарае за пятьдесят сентаво.

Барбара мечтательно улыбнулась:

– Не отель «Ритц», конечно, но нам было достаточно.

Дэвид усмехнулся в ответ на ее слова.

– Оказалось, что этот парень владел небольшим ресторанчиком в городе. Он позволил нам работать там, пока мы ждали новых паспортов. Барбара стала официанткой, а я пошел на кухню, где нарезал чоризо[7] и готовил менудо[8] для местных.

– Забавно, что это время оказалось едва ли не лучшим в нашей жизни, – задумчиво вздохнула Барбара. – Мы очутились в другом мире и полагаться могли только друг на друга, но это было… это было прекрасно.

Она посмотрела на мужа, и ее уже немолодое, испещренное морщинами лицо впервые смягчилось. На нем появилось – всего на мгновение – какое-то выражение, которое перечеркнуло все годы, обратило время вспять и снова превратило ее в юную девушку, влюбленную в хорошего человека.

– Вообще-то, – негромко сказала она, – это было просто потрясающе.

Дэвид взглянул на жену.

– Мы застряли там на сколько? Сколько мы там сидели, Барбара?

– Мы сидели там два с половиной месяца в ожидании весточки из посольства. Спали вместе с козами и питались одним этим проклятым менудо.

– О, вот это было время… – Дэвид приобнял жену и легким поцелуем коснулся ее виска. – Я бы ни на что его не променял.

Грузовик подпрыгивал на ухабах, а в кузове воцарилась тишина, которая тяжким грузом легла на плечи Лилли. Она думала, что рассказ развеет ее грусть, отвлечет ее, утешит, может, даже уймет ее мрачные мысли. Но он только разбередил ее израненное сердце, заставив Лилли почувствовать себя маленькой, одинокой и незначительной.

Головокружение нарастало, девушка едва сдерживала плач по Джошу, по Меган, по самой себе, по всему этому кошмару, который перевернул мир с ног на голову.

Но в итоге Остин нарушил молчание, в замешательстве подняв бровь:

– А что это за штука такая, менудо?

Грузовик перемахнул через несколько железнодорожных переездов и въехал в Хогансвиль с запада. Обеими руками держа руль, Мартинес внимательно оглядывал пустынные улицы и витрины магазинов сквозь ветровое стекло.

После массового бегства эта деревушка заросла луговыми травами. Окна домов были наглухо заколочены, а улицы замусорены брошенными вещами: повсюду валялись заплесневелые матрасы, вытащенные из комодов ящики и грязная одежда. Несколько одиноких ходячих, потрепанных, как огородные пугала, бесцельно бродили по переулкам и пустым парковкам.

Мартинес притормозил и теперь ехал со скоростью около двадцати миль в час. Увидев уличный указатель, он сверился с вырванной из старой телефонной книги страницей, прилепленной скотчем к приборной панели. Хогансвильский супермаркет «Пиггли Уиггли», похоже, находился в западной части города, примерно в полумиле от них. Хруст битого стекла под колесами грузовика привлекал внимание ходячих.

Сидящий на пассажирском сиденье Гас зарядил свою двустволку.

– Я разберусь, шеф, – сказал он, опуская стекло.

– Стой, Гас! – Мартинес потянулся к брезентовой сумке, зажатой между сиденьями, нашел в ней короткоствольный «магнум» 357-го калибра с глушителем и передал его дородному соседу. – Стреляй из револьвера. Не хочу, чтобы на шум сбежалось еще больше тварей.

Отложив двустволку, Гас взял револьвер, откинул барабан, проверил патроны и с щелчком поставил его на место.

– Разумно.

Прицелившись из окна, лысый толстяк уложил три трупа с такой легкостью, словно он стрелял по мишеням в ярмарочном тире. Выстрелы, смягченные глушителем, раздались сухими щелчками. Ходячие один за другим попадали. Макушки их черепов взорвались снопом черных брызг, а тела ударились о тротуар с приятным чавкающим звуком. Мартинес держал курс на запад.

На перекрестке, заблокированном тремя столкнувшимися автомобилями, он повернул, миновав выгоревшие куски стекла и металла, сплавившиеся в единое целое. Грузовик заехал на тротуар, и Гас уложил еще двух ходячих в истлевшей униформе фельдшеров «Скорой помощи». Дальше Мартинес поехал по боковой улице.

Когда мимо проплыл заколоченный торговый центр, на южной стороне дороги показался указатель «Пиггли Уиггли». По пустынной парковке супермаркета бродило около полудюжины ходячих. Гас с легкостью положил конец их мытарствам, сделав паузу на перезарядку, и грузовик медленно вкатился на стоянку.

Один из ходячих повалился на стенку кузова. Брызнула маслянистая кровь, после чего тело скатилось под колеса автомобиля.

– Черт! – выругался Мартинес и подъехал ко входу в магазин.

Сквозь забрызганное кровью ветровое стекло он видел зону бедствия, где когда-то был «Пиггли Уиггли». Тротуарная плитка у фасада магазина была изломана, повсюду валялись перевернутые цветочные клумбы, окна были разбиты и зияли черными дырами, длинные ряды продуктовых тележек либо опрокинулись набок, либо оказались искорежены упавшими на них балками. Внутри темного супермаркета виднелись разграбленные отделы с пустыми полками. Полуоторванные крючки медленно покачивались на ветру.

– Черт! Черт! Черт! Черт-черт-черт!

Мартинес потер щеку и откинулся на спинку сиденья.

Гас взглянул на него.

– Что теперь, шеф?

Брезентовый задник распахнулся, в кузов хлынул поток резкого дневного света, от яркости которого Лилли моргнула и прищурилась.

Поднявшись на ноги, она взглянула на Мартинеса, который с суровым выражением лица стоял на парковке возле грузовика и придерживал задник. Рядом с ним Гас нервно потирал руки.

– У меня есть хорошая новость и плохая, – буркнул Мартинес.

Штерны встали, Остин тоже медленно поднялся и принялся потягиваться, как сонный кот.

– Магазин полностью разнесли, ничего не осталось, – объявил Мартинес. – Мы в дерьме.

Лилли посмотрела на него.

– А хорошая новость?

– За магазином склад. Окон нет, закрыт наглухо. Похоже, туда люди не совались. Может, там золотая жила.

– Так чего мы ждем?

Мартинес взглянул на Лилли.

– Не знаю, безопасно ли там. Надо, чтобы все были во всеоружии. Зевать нельзя. Стоит захватить с собой все фонарики… Темень там, похоже, та еще.

Все потянулись за своим оружием и снаряжением. Лилли пошарила в рюкзаке, достала свои пушки – полуавтоматические пистолеты «руге» 22-ругекалибра – и проверила магазины. У нее было два рожка, по двадцать пять патронов в каждом. Боб научил ее пользоваться большими магазинами: оружие из-за них становилось немного громоздким, но зато они давали преимущество, если ситуация начинала выходить из-под контроля.

– Остин, возьми сумки, – сказал Мартинес, кивнув в сторону стопки брезентовых мешков, сложенных в углу. – Держи их наготове.

Остин тут же подскочил к сумкам, схватил их и перекинул через плечо. Остальные проверили запасы патронов и прикрепили оружие к поясам и ремням, чтобы при необходимости с легкостью выхватить его. Барбара засунула армейский кольт 45-ругекалибра за кушак, плотно обхватывающий ее талию, пока Дэвид держал два ее запасных магазина.

Они работали с практичной сдержанностью матерых грабителей банков. Это было им не впервой. И все же, когда Мартинес в последний раз заглянул в тускло освещенный кузов, там чувствовалось некоторое напряжение.

– Я сейчас подам немного вперед, – сказал он. – Готовьтесь к свистопляске. Оглядывайтесь время от времени: кусачие уже стекаются на шум мотора.

Все друг за другом кивнули в ответ на эти слова, и Мартинес испарился.

Лилли подошла к задней части кузова и оперлась о стенку, как только услышала стук закрывающихся дверей кабины и рев двигателя. Грузовик тронулся с места и поехал вдоль супермаркета.

Через сорок пять секунд послышался свист тормозов, и автомобиль, дернувшись, замер.

Лилли глубоко вздохнула, вытащила один из «руг еров», откинула брезентовый задник и выпрыгнула из кузова, тяжело приземлившись на растрескавшийся тротуар.

Солнце ослепило ее, ветер ударил в лицо, завоняло паленой резиной, видимо, сгоревшей в результате какого-то катаклизма. Мартинес уже вылез из кабины, прикрепив на бедро свой «магнум» с глушителем. Быстро обогнув капот грузовика, Гас забрался на водительское место и устроился за баранкой.

Склад был справа от них, на краю задней парковки. Гигантский, размером с три кинотеатра ангар из гофрированных листов железа высился среди буйных трав и осоки. На верхней площадке невысокой лестницы Лилли заметила железную дверь без опознавательных знаков рядом с погрузочной площадкой, а под навесом – огромные раздвижные гаражные двери. Все казалось мертвым, потрепанным временем, заржавленным и навеки закрытым. Все стены были исписаны граффити.

Оглянувшись, она увидела в сотне ярдов группу ходячих, сгрудившихся у разбитого знака «Пиггли Уиггли», которые медленно поворачивались на звук двигателя и делали первые неуверенные шаги к грузовику.

Остин подошел к Лилли со спины.

– Поехали, поехали, – бормотал он, придерживая брезентовые сумки. – Пока мы целы и невредимы!

Вслед за Остином показались Дэвид и Барбара. Они молчали, внимательно смотря по сторонам. Мартинес махнул Асу, указав на погрузочную площадку.

– Сдавай задом, Гас. Держи рацию под рукой и не своди глаз с этих тварей.

– Вас понял.

Гас завел двигатель и включил задний ход.

– Мы выйдем к погрузочной площадке, – сообщил ему Мартинес. – Не глуши мотор и будь готов без промедления надавить на газ.

– Понял!

Затем все стало происходить очень быстро и с очень большой эффективностью: Гас завел грузовик на площадку, пока все остальные быстро и бесшумно вскарабкались на лестницу, ведущую к железной двери, двигаясь при этом с холодным спокойствием спецназовцев. Мартинес добрался до верхней площадки, снял с ремня длинную металлическую накладку и начал ковыряться в замке, вгоняя в него накладку ударами рукоятки «магн ума». Остальные сгрудились позади него, то и дело оглядываясь на ковыляющих к ним мертвецов.

Как только замок щелкнул, Мартинес открыл дверь. Раздался скрип петель.

Все ступили в темноту. Внутри ангара стояла невероятная вонь: разило гнилым мясом, аммиаком и испражнениями. Дверь резко хлопнула, и все подпрыгнули. Света из единственного окна в крыше, расположенного над затянутыми паутиной стеллажами, едва хватало на то, чтобы очертить силуэты проходов и перевернутых вилочных погрузчиков, брошенных между полками.

Каждый из группы, включая Лилли, улыбнулся, когда глаза привыкли к темноте и разглядели ряды консервных банок и упаковки продуктов, заполнявшие стеллажи. Склад и правда оказался золотой жилой – надежды Мартинеса оправдались. Но радость была недолгой: вскоре все различили во тьме характерные звуки, рождавшиеся в глубине ангара как будто в ответ на появление людей. Улыбки увяли одна за другой…

…когда первые жуткие фигуры вышли из-за уставленных товарами полок.

Глава четвертая

По сигналу Мартинеса началась стрельба. Защелкали глушители, вылетающие из стволов искры озарили темный ангар. Лилли сделала три быстрых выстрела и поразила две цели футах в пятидесяти от них. Один из упавших, жирный синюшный мужик в грязной рабочей одежде, наткнулся на стеллаж с консервированными помидорами, и из его головы полилась мозговая жидкость. Другой кусачий – молодой парень в заляпанном комбинезоне, возможно, бывший оператор погрузчика – повалился на пол, залившись кровью, хлеставшей из свежей дыры в его черепе.

Мертвецы продолжали наступать из всех углов склада, их было не меньше двух дюжин.

Склад то и дело освещался вспышками выстрелов. Все по-прежнему стояли возле двери и расстреливали противника. Остин бросил сумки на пол и стрелял из «глотка-19», который тоже раздобыли на базе Национальной гвардии. Тонкий красный луч из прикрепленного к стволу глушителя прорезал тьму. Дэвид повалил женщину в потрепанной форме «Пиггли Уиггли», и та упала на стойку с черствыми бубликами. Барбара зацепила пожилого мужчину в забрызганной кровью рубашке, с зажимом на галстуке и беджем – может, бывшего управляющего магазином, – который осел на пол в облаке красных брызг, щедро окропивших полки.

Сумасшедшее эхо приглушенных выстрелов, как волна безумных аплодисментов, сопровождалось фейерверками, взрывавшимися в зловонной темноте, и лязгом пуль и гильз, ударявшихся о пол. Мартинес двинулся вперед, заводя группу глубже в ангар. Они миновали один перпендикулярный проход за другим, стреляя в ковылявшие в их сторону фигуры с молочно-белыми глазами – бывших машинистов, складских служащих, помощников менеджера, кассиров, – и те один за другим падали, заливаясь кровью. К тому моменту, как был сражен последний ходячий, группа Мартинеса потеряла им счет.

В повисшей тишине Лилли услышала металлический голос Гаса, раздававшийся из рации Мартинеса:

– …что, у вас там настоящий ад? Вы меня слышите? Шеф? Прием! Что происходит?

В конце главного прохода Мартинес остановился, чтобы перевести дыхание, и сорвал рацию со своего ремня.

– Все в порядке, Гас, – сказал он в микрофон. – Нас тут встретили вечеринкой-сюрпризом… Но теперь все чисто.

– Чуть до инфаркта меня не довели, – прозвучало в ответ.

Мартинес надавил на кнопку рации:

– Черт возьми, видимо, когда началась эта заваруха, все работники спрятались на складе. – Он огляделся по сторонам: повсюду валялись тела, клубился синий дым, пахло кордитом – и снова нажал на кнопку. – Будь на низком старте, Гас. Похоже, мы весь кузов завалим провизией.

– Отличные новости, шеф, – раздалось из динамика. – Понял. Подготовлюсь.

Мартинес отключился, снова прицепил рацию к ремню и повернулся к остальным.

– Все в порядке?

В ушах у Лилли звенело, но она чувствовала себя уверенно.

– Все хорошо, – ответила она, поставив оба «руг ера» на предохранитель и отсоединив отстрелянные магазины, которые звякнули, ударившись о пол. Затем она достала новые магазины из-за ремня, зарядила пистолеты и проверила проходы по обе стороны от себя: повсюду в лужах черной крови лежали останки ходячих. Лилли ничего не чувствовала.

– Смотрите в оба, может, кто-то отбился, – распорядился Мартинес, оглядывая темные проходы.

– Чертова штуковина! – воскликнул Дэвид Штерн, тряся фонариком. Руки его дрожали. – Только вчера проверял батарейку!

Барбара закатила глаза.

– Во всем, что касается техники, он просто безнадежен. – Она забрала у мужа фонарик. – По-моему, батарейки какие-то подозрительные.

Она быстро заменила их, но это не помогло: фонарик не включался.

– Погодите-ка, – сказал Остин, засовывая свой «галок» за ремень. – Есть идея.

Он подошел к полке, где были сложены вязанки дров, мешки с угольными брикетами, жестянки с топливом и пакеты с щепками, подобрал полено подлиннее, вытащил из кармана бандану и обернул ею один конец деревянной чурки.

Лилли с интересом наблюдала за ним. Она никак не могла разгадать этого парня. Почему-то он казался старше своих лет. Она наблюдала, как Остин пропитал ткань горючим, как поднес к банане зажигалку и как ткань вспыхнула ярким оранжевым пламенем, мгновенно озарив своим сиянием центральный проход.

– Неплохо, – с ухмылкой заметила Лилли. – Ты молодец, Гильберт.

Они разделились на две группы. Мартинес со Тернами взяли на себя переднюю часть здания – лабиринт полок, уставленных запакованными и сухими продуктами, товарами для дома, приправами и кухонными принадлежностями, – а Лилли с Остином отправились в заднюю часть. Мартинес дал всем указание двигаться быстро, не задерживаться на одном месте и не брать ничего хоть сколько-нибудь сомнительного, отдавая предпочтение продуктам, у которых еще не закончился срок годности.

Остин повел Лилли по боковому коридору, вдоль которого выстроились опустевшие офисы. Они проходили одну закрытую дверь за другой и за каждой видели лишь темную пустоту. Остин немного опережал Лилли, держа в одной руке высоко поднятый факел, а в другой – свой «галок». Лилли не опускала пистолеты, готовая стрелять при первой необходимости.

В мерцающем желтом свете они прошли мимо выстроенных в ряд баллонов с пропаном, садовых принадлежностей, мешков с удобрениями, вязанок дров, катушек с садовыми шлангами и бесполезной ерунды вроде кормушек для птиц и садовых гномов. По шее Лилли пробежали мурашки, когда она различила в темноте позади себя отзвуки шепота и шаркающие шаги Штернов и Мартинеса.

В конце главного прохода у задней стены они свернули в сторону и обнаружили большой гидравлический погрузчик, зажатый среди грабель, лопат и других инструментов. Остин вытолкал его в проход – это оказалась ручная тележка с тяжелыми железными колесами и вилкой, которая раскрывалась как минимум футов на восемь, – и проверил состояние машины, подняв огромный ручной домкрат.

– Эта штука может нам пригодиться, – рассудил он.

– Подними-ка на секундочку факел. – Лилли махнула рукой в сторону теней на задней стене.

Когда Остин поднял факел, в неровном свете пламени показалась стопка пустых плате.

Быстро подогнав к ним погрузчик, они засунули вилку под ближайшую из плате и направились обратно в центральный проход. Колеса громко скрипели о грязный цементный пол. Лилли с Остином стали нагружать плету: Остин освещал полки факелом, а Лилли складывала все необходимое. Они взяли пяти десятилитровые канистры с питьевой водой, коробки с семенами, острые инструменты, несколько катушек шлангов. Еще раз повернув, они оказались в проходе с консервами. Лилли принялась работать засучив рукава и грузила на плету жестянки с персиками, кукурузой, фасолью, капустой, сардинами, тунцом и ветчиной.

– Да мы станем героями, когда вернемся со всем этим дерьмом, – пробурчал Остин, толкая погрузчик по проходу.

– Ага, может, тебе наконец-то перепадет, – сострила Лилли, со вздохом грузя тяжелые банки.

– Можно задать тебе вопрос?

– Что?

– Почему ты обо мне такого мнения?

Лилли продолжала работать, засунув пистолеты за ремень.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Да ладно тебе, Лилли… Я сразу заметил, как только с тобой познакомился… Ты явно на что-то обижена.

Они дошли до конца прохода с консервами. Водрузив на плету очередной ящик с жестянками, Лилли проворчала:

– Может, просто закончим здесь и смотаемся поскорее?

– Я всего лишь поддерживаю разговор, – ответил Остин, натужно толкая тележку в конец прохода.

Они зашли в следующий проход, забитый ящиками с гнилыми фруктами, и немного помедлили. Остин поднял факел и осветил почерневшие, сморщенные персики и бананы в кишащих червяками коробках. Фрукты превратились в черное месиво.

Лилли вытерла пот с лица и сказала низким и хриплым голосом:

– Правда в том, что я потеряла кое-кого из очень близких людей.

Остин не отрывал взгляда от гнилых фруктов.

– Слушай… Прости, что я заговорил об этом… Прости. – Он принялся толкать погрузчик дальше. – Ты не должна…

– Стой!

Лилли схватила его, не дав парню сделать больше ни шага. До девушки донесся слабый металлический стук, который заставил ее содрогнуться, и она прошептала:

– Посвети-ка туда.

В неровном свете они разглядели в левой части прохода несколько дверей в морозильные камеры. Воняло проржавевшим металлом. Лилли вытащила пистолеты. Последняя дверь слева время от времени подрагивала и поскрипывала, ржавые петли ходили ходуном.

– Стой позади меня и подними факел, – прошептала Лилли, взвела курки на обоих «руг ерах» и на цыпочках двинулась к последней двери слева.

– Ходячий? – Остин взял «галок» и последовал за ней.

– Заткнись и не опускай факел.

Лилли миновала скрипучую дверь, сделала паузу и встала спиной к морозилке.

– На счет три, – прошептала она. – Ты готов?

– Готов.

Лилли взялась за щеколду.

– Раз, два, три!

Она дернула дверь морозилки и вскинула оба ствола, чувствуя, как замерло сердце. Внутри было пусто – лишь темнота и жуткий смрад.

Вонь окатила Лилли, и глаза девушки заслезились, заставив ее отступить от двери и опустить оружие. В морозилку потекла черная маслянистая гниль. Услышав шум, Лилли посмотрела вниз и заметила, как возле ее ног пробежало что-то маленькое и пушистое. Она перевела дух, поняв, что дверь скрипела из-за какой-то несчастной крысы.

– Твою ж мать, – едва слышно пробормотал Остин, опустив «галок» и облегченно вздохнув.

– Ладно, – сказала Лилли, засунув пистолеты за ремень. – Мы набрали достаточно. Давай вернемся, переложим все в грузовик и свалим отсюда.

– Я не против, – ответил Остин, с улыбкой толкая тележку погрузчика назад, к главному проходу, и следуя за Лилли ко входу на склад. За его спиной из морозильника выступила высокая фигура.

Остин первым услышал шаги, успел развернуться и заметить крупного мужчину в комбинезоне. Лицо его было искажено, челюсти клацали, молочно-белые глаза смотрели в одну точку. Кусачий был ростом более шести футов. Все его тело покрывал слой белой плесени от долгого заточения в морозильнике.

Отпрыгнув от ходячего и потянувшись за «глотком», Остин наткнулся на угол погрузчика и упал. Пистолет выскользнул у него из руки, факел покатился по цементному полу. Огромный кусачий навис над парнем, закапав его черной желчью. Пламя теперь освещало атакующего под ирреальным углом. Огонь плясал в блестящих белых глазах мертвеца.

Остин попытался откатиться в сторону, но кусачий ухватил его за штанину своими гигантскими пальцами. Парень взревел от злости и пнул противника, осыпав его проклятьями. Мертвец открыл рот, и Остин угодил каблуком ботинка прямо в черные, острые, как у акулы, зубы.

Нижняя челюсть сломалась, но это не остановило атакующего.

Ходячий попытался ухватить кусок плоти с бедра Остина. Тварь весила, должно быть, целую тонну – парню казалось, что на него уронили как минимум дом, – но как раз в тот момент, когда она уже готова была прокусить бедренную артерию Остина, раздались щелчки двух «руг еров» руге калибра с глушителями.

Прошло всего несколько секунд с момента появления мертвеца, но Лилли их оказалось достаточно, чтобы услышать шум, остановиться, развернуться, взвести курки, поднять оружие, точно прицелиться и вступить в схватку. Она поразила кусачего наповал, попав ему между глаз, как раз над переносицей.

Огромный труп дернулся назад в облаке кровавого тумана, в темноте похожего на дым. Верхняя часть его черепа раскололась, оттуда хлестала кровь.

Мертвец грудой свалился к ногам Остина, и парень спешно пополз от него прочь по холодному цементу, ошалело глотая воздух.

– Черт! Вот черт! ЧЕРТ!

– Ты в порядке? – Лилли подошла ближе, опустилась на колени и осмотрела ноги Остина. – Ты в норме?

– Я… Да, все хорошо, все хорошо, – лихорадочно бормотал он, пытаясь восстановить дыхание и рассматривая огромного мертвеца, валявшегося совсем рядом.

– Так, давай-ка…

– ЙОТУ!

Голос Мартинеса, донесшийся из передней части ангара, оглушил Лилли, в ушах у которой и так все еще стоял звон.

– Лилли! Остин! Вы там в порядке?

– Все хорошо! – крикнула Лилли через плечо.

– Хватайте продукты и давайте к нам! – в голосе Мартинеса слышалось беспокойство. – На шум стекается все больше ходячих! Пора убираться!

– Вставай, красавчик, – бросила Лилли Остину, помогая ему подняться.

Встав на ноги, Остин поднял факел, пока не вспыхнул пожар, и вместе с Лилли продолжил толкать тележку погрузчика. Теперь она была очень тяжелой, и в одиночку Остин уже не справлялся. Пыхтя и отдуваясь, они покатили плету по проходу.

Все встретились возле погрузочной площадки. Штерны с Мартинесом заполнили брезентовые сумки и полдюжины больших картонных коробок кучей упакованных продуктов, включая лапшу быстрого приготовления, быстрорастворимый кофе, двухлитровые бутылки с соком, пачки муки, риса и макарон, несколько фунтов сахара, галлонные банки с маринованными овощами, упаковки кулинарного жира, сухих макарон с сыром и другими добавками и сигареты. Связавшись по рации с Гасом, Мартинес сказал ему подогнать грузовик как можно ближе к погрузочной площадке и приготовиться к отъезду, когда поднимется гаражная дверь. Дыхание Остина еще не восстановилось после атаки, а руки парня дрожали, пока он толкал тележку к выходу из ангара.

– Дай-ка мне тот молоток, что ты нашел, – сказал Мартинес Дэвиду.

Сделав шаг вперед, тот передал молоток. Остальные сгрудились около двери, беспокойно наблюдая за тем, как Мартинес стучал молотком по замку, прикрепленному в нижней части гаражной двери. Он никак не поддавался, удары эхом разносились по ангару. Услышав тихие шаркающие звуки в темноте позади себя, Лилли оглянулась.

Замок наконец-то упал, Мартинес дернул дверь, и она поднялась с ржавым скрипом. Внутрь склада хлынул поток света, ветер принес запах дегтя и горелой резины. Все зажмурились. По полу зашуршали брошенные обертки, подгоняемые весенним бризом.

В первую минуту, когда группа вышла наружу, никто не заметил на другой стороне погрузочной площадки, рядом с мусорным баком, стопку заплесневелых коробок, которая слегка подрагивала, как будто бы что-то двигалось под ней. Все были слишком заняты переноской продуктов, следуя за Мартинесом по мрачной погрузочной площадке.

Грузовик ревел, выхлопная труба подрагивала, в весенний воздух вылетали облачка газов. Гас предусмотрительно откинул задник, и группа тотчас принялась грузить продукты в кузов.

Внутрь засунули тяжелые брезентовые сумки и ящики, а затем – содержимое полеты: консервные банки, канистры с водой, садовые принадлежности, инструменты, баллоны с пропаном. Никто даже не заметил в противоположном конце погрузочной площадки ходячего мертвеца, который вылез из мусорной кучи и неуверенно поднялся на ноги, с трудом балансируя, подобно младенцу-переростку. Заметив движение краешком глаза, Лилли повернулась к кусачему.

Мертвец – жилистый негр лет тридцати, голову которого покрывали короткие косички, – неуклюже ковылял в их направлении, как пьяный мим, качающийся на воображаемом ветру в попытке ухватиться за воздух. На нем был грязный оранжевый комбинезон, который показался Лилли знакомым, хотя она и не могла понять откуда.

– Я разберусь, – сказала девушка, ни к кому конкретно не обращаясь, и достала один из «руг еров».

Остальные заметили переполох и замерли, вытащив оружие и наблюдая за тем, как Лилли стояла как вкопанная и целилась в приближавшегося мертвеца. Прошла пара секунд. Лилли замерла, подобно статуе. На глазах у всей группы она наконец спокойно, практически апатично, спустила курок и выстрелила шесть раз подряд, опустошив магазин.

Раздались щелчки, последовало несколько вспышек. Молодой темнокожий мертвец задергался, из сквозных ранений брызнула кровь. Пули прошли сквозь твердую черепную коробку, разметав косички и заставив лобную долю взорваться кусочками плоти и брызгами мозговой жидкости. Закончив, Лилли без эмоций взглянула на труп.

Согнувшись пополам, ходячий обрушился на площадку в кровавом тумане.

Стоя в синем пороховом дыму от собственных выстрелов, Лилли пробормотала что-то себе под нос. Никто не расслышал ее слов. Остальные долго смотрели на нее, пока Остин наконец не подошел к девушке и не сказал:

– Молодец, Эриннии Пукли[9].

Затем вступил Мартинес:

– Так, ребята… Давайте поторапливаться, пока к нам не пришло больше тварей!

Они забрались в кузов. Лилли залезла последней, с трудом найдя место в загруженном автомобиле. Устроившись на баллоне с пропаном, она взялась за поручень, чтобы не упасть, когда машина тронется с места, после чего двери кабины хлопнули, двигатель взревел, и грузовик стал стремительно удаляться от склада.

И в этот момент Лилли вспомнила – почему-то понимание пришло к ней в тот момент, когда машина уже тронулась, – где видела оранжевый комбинезон наподобие того, в который был одет ходячий. Это была тюремная роба.

Они пересекли парковку и выехали на дорогу. Ангар остался далеко позади, и лишь тогда Барбара Штерн наконец-то нарушила тишину:

– Неплохо сегодня поработала наша кучка эмоциональных калек.

Дэвид Штерн захихикал, и друг за другом его поддержали все, включая Лилли, которая засмеялась, чувствуя безумное, головокружительное облегчение и удовлетворение.

К тому моменту, когда они выехали на шоссе, каждый из пассажиров темного, вонючего кузова уже пребывал в приподнятом настроении.

– Только представьте, как обрадуются ребятишки Двери, когда увидят, сколько мы привезли виноградного сока! – Седовласая Барбара Штерн в потертой джинсовой куртке просто кипела энтузиазмом. – Мне казалось, они готовы были поднять бунт, когда на прошлой неделе закончился весь «Ул-эй»[10].

– А быстрорастворимый кофе «Стар бакса»? – вставил Дэвид. – Жду не дождусь, когда уже смогу выкинуть старую кофейную гущу в компостную яму.

– Мы чего только не везем, так ведь? – подал голос Остин со своего места на ящике напротив Лилли. – Сахар, кофе, никотин – даже кексы «Колли Мадисон». Дети будут целый месяц купаться в сладостях!

Впервые с их знакомства Лилли улыбнулась этому парню. Остин подмигнул ей в ответ. Его длинные кудри развевались на ветру, который врывался в кузов сквозь прорехи в хлопавшем заднике.

Выглянув назад, Лилли увидела, как уносилась вдаль пустынная деревенская дорога, а лучи дневного солнца пронизывали кроны деревьев, высившихся в отдалении. На мгновение ей показалось, что у Вудбери все же был шанс. Собрав достаточно людей такого сорта, как сидели в кузове, – людей, которые заботились друг о друге, – они действительно могли построить новое общество.

– Сегодня ты молодец, красавчик, – наконец сказала Лилли Остину и посмотрела на остальных. – Вы все молодцы. Честно говоря, если бы мы могли просто…

Ее прервал едва слышный звук с улицы. Сперва все решили, что это просто ветер бьется о стенки кузова, но чем дольше Лилли прислушивалась, тем больше убеждалась в том, что это едва ли не инопланетный звук из другого времени и из другого места, звук, которого она не слышала – да и никто не слышал – с момента начала эпидемии.

– Вы слышите?

Лилли оглядела остальных: теперь каждый внимательно прислушивался. Звук то нарастал, то затихал. Создавалось впечатление, что он шел с неба и сотрясал воздух, как барабанная дробь.

– Похоже на… Нет. Этого быть не может.

– Что за черт? – Остин подскочил к заднику и высунул голову наружу, изогнувшись, чтобы разглядеть небо. – Да вы издеваетесь!

Присоединившись к нему, Лилли оперлась о стенку кузова и высунулась из машины.

Ветер разметал ее волосы и высушил ей глаза. Девушка уставилась в небо и заметила кое-что к западу от них – сомнений не оставалось.

Над деревьями виднелся только хвост. Винт вращался с безумной скоростью, само тело вертолета накренилось вперед – он падал, как темная комета, постепенно скрываясь из виду. Позади него тонкой струйкой поднимался черный дым.

Грузовик притормозил. Мартинес с Гасом явно увидели вертолет из кабины.

– Думаете, он… – начала было Лилли, но так и не закончила свой вопрос.

Крушение произошло примерно в полумиле от них и сотрясло землю.

Грибообразное облако пожара озарило лес, в небо поднялся черный столб дыма.

Глава пятая

– Вот! Прямо здесь! Сворачивай!

Гас ударил по тормозам и съехал с узкой дороги. Грузовик, дернувшись, спустился на узкую, заросшую пыльной травой обочину, а затем остановился в облаке пыли и угарного газа.

– Ближе на грузовике подъехать не удастся, – сказал Мартинес, наклонившись вперед на пассажирском сиденье.

Он изогнул шею, чтобы разглядеть хоть что-то сквозь мутное ветровое стекло, и заметил столб дыма, который поднимался из-за деревьев к западу от них. Казалось, до места крушения было около четверти мили. Мартинес достал свой «магнум».

– Дальше придется пойти пешком.

– Путь не близкий, шеф. – Гас взглянул в боковое стекло, почесывая щетинистую щеку. – Похоже, он упал в самой чаще.

Мартинес обдумал его слова, закусив губу. В этой части Джорджии многие проселочные дороги были проложены по неглубоким, поросшим деревьями оврагам, которые называли лощинами. Овраги эти, по дну которых протекали реки, были окружены холмами и густым лесом, а среди кустарников, высоких цветов и трав то и дело встречались глубокие ямы, целые колонии москитов и укромные уголки, где частенько застревали потрепанные ходячие.

Гас глянул на Мартинеса.

– А что, если мы попробуем туда проехать?

– Нет, – резко припечатал Мартинес, проверяя барабан своего «магн ума». Остальные один за другим вылезли из кузова, откинув задник, и до кабины донеслось эхо разговора. – Зуб даю, мы застрянем в этом болоте.

– Как скажете, шеф.

Поставив грузовик на нейтраль, Гас заглушил двигатель. Тишина заполнилась звуками природы: оглушительным треском сверчков и шелестом листвы.

– На всякий случай возьми вместо двустволки AR-15 и прихвати из-под сиденья мачете.

Мартинес проверил черный боевой нож морского пехотинца с пятнадцатисантиметровым лезвием, пристегнутый к его бедру. Он сделал это машинально, сжав челюсти и полностью сосредоточившись на деле, и тут услышал голоса остальных членов группы, которые как раз подошли к кабине. Он вышел наружу.

Все сгрудились в траве у грузовика, собрав вокруг себя целое облако мошкары. На бледных лицах читалось беспокойство. Воняло гнильем и горящим металлом. Потирая руки, Остин смотрел на место крушения. Штерны, нахмурившись, прижались друг к другу. Лилли положила ладони на бедра, надежно закрепив «руг еры» на талии.

– Что думаешь? – спросила она Мартинеса.

– Дэйв и Арб, останьтесь караулить грузовик. – Мартинес засунул «магнум» за ремень. – Если появится стадо, нажимайте на газ и уводите их… А потом возвращайтесь за нами. Поняли?

Дэвид просто беспокойно кивал, как болванчик.

– Все понятно.

– Держите рацию под рукой и не выключайте ее, пока мы не вернемся.

Гас протянул рацию Дэвиду, который все еще кивал, бормоча:

– Понял, понял.

– Сзади есть коробка сигнальных шашек, – сказал Мартинес Асу. – Возьми немного с собой. И аптечку тоже, хорошо?

Гас поспешил к кузову, а Мартинес взглянул на часы.

– До заката еще часа четыре, не меньше. Хочу все сделать быстро, одна нога здесь – другая там, чтобы вернуться до темноты.

У Лилли остался один большой магазин, который она со щелчком прикрепила к «руг еру».

– А что, если есть выжившие?

– Это мы и должны проверить, – ответил Мартинес, ослабив ремень на ноге и обеспечив беспрепятственный доступ к ножу. – Может, и вертолет не покорежен.

Лилли взглянула на него.

– У нас ни носилок, ни медика – мы не сможем никого вытащить.

– С этим разберемся уже на месте, – сказал Мартинес, поправив бандану, уже пропитавшуюся потом.

Гас вернулся с охапкой шашек, напоминавших динамитные.

Мартинес раздал каждому по одной.

– Все должны держаться вместе, не растягиваясь… Но если кто-то отстанет, зажигайте шашку – мы увидим. – Он посмотрел на Штернов. – Если у вас возникнут какие-то проблемы, сделайте то же самое. – Он перевел взгляд на Гаса. – Гас, иди с мачете на правом фланге. Не шуми. Стреляй из AR-15 в случае крайней необходимости. Я пойду слева. – Он посмотрел на Лилли. – Вы с юнцом идите в центре.

Остин посмотрел в небо. Набежали облака. Свет стал серым и угрюмым. В простиравшемся перед ними овраге копошились тени. Год выдался на редкость влажным, и земля теперь казалась непроходимой: все было размыто и завалено упавшими деревьями. Тут и там по дороге к месту крушения виднелись густые островки белых сосен.

– В лесу течет ручей, – сказал Мартинес, глубоко вздохнув и вытащив «магнум». – Пройдем по нему как можно дальше, а затем возьмем курс на дым. Все поняли?

Все молча кивнули, отгоняя от себя дурное предчувствие, которое охватывало их друг за другом, подобно вирусу.

– Тогда поехали, – в свою очередь, кивнул и Мартинес.

Идти было сложно. Липкая грязь облепила подошвы ботинок. Каждый шаг отдавался в девственной тишине леса чавкающим звуком. Группа шла вдоль извивавшегося змейкой ручья с солоноватой водой, и чем глубже они заходили в овраг, тем меньше света проникало сквозь кроны деревьев.

– Ты в порядке, Гильберт? – шепнула Лилли Остину, который шагал рядом с ней, крепко сжимая, галок, обеими вспотевшими руками.

– Лучше не бывает, – соврал он.

Он убрал с приятного лица свои длинные кудри, закрепив их кожаным шнурком, и нервно покусывал губу, ступая по грязи.

– Тебе не обязательно так держать пистолет, – с улыбкой заметила Лилли.

– Как – так?

– Словно ты из отряда «Дельта»[11]. Просто держи его под рукой.

– Хорошо.

– Если заметишь ходячего, не торопись. Они двигаются медленно, так что не расходуй патроны понапрасну. Быть опытным стрелком не обязательно.

Остин взглянул на нее.

– Я просто хочу быть во всеоружии… если придется тебя спасать.

Лилли закатила глаза.

– О, прекрасно. Теперь я чувствую себя в полной безопасности.

Внимательно всмотревшись в деревья перед собой, она различила едва заметный дымок, расползавшийся по лесу. Повсюду роилась мошкара, воняло сгоревшей электроникой и опаленным металлом. До вертолета, скрытого среди сосен, все еще оставалось несколько сотен ярдов. Издалека доносился треск пожара, почти неразличимый в шуме ветра.

Справа, ярдов на двадцать опережая Лилли, шел Мартинес, который петлял по подлеску, ножом прокладывая себе дорогу сквозь ветки. Параллельно с ним, но слева шагал Гас с мачете на плече, который внимательно оглядывал окрестности в поисках кусачих своими собачьими глазами. Небо едва проглядывало сквозь густые кроны деревьев и листья обвивавших их лиан.

Лилли хотела было сказать что-то еще, как вдруг прямо перед Гасом появилась какая-то фигура.

Тотчас остановившись, Лилли быстро вскинула пистолет, задержав дыхание. На ее глазах Гас поднял мачете. Крупный ходячий, одетый в испачканный комбинезон, стоял спиной к нему, покачиваясь на мертвых ногах. Голова его была повернута к месту крушения, словно у собаки, услышавшей бесшумный свисток. Гас тихонько подошел к нему.

Сверкнуло мачете, раздался треск, и лезвие вошло в полуразложившийся череп ходячего. Брызнула кровь, чавкающие звуки прорезали тишину леса, мертвец упал. Не успела Лилли вздохнуть, как ее внимание привлек другой звук, донесшийся справа.

В пятнадцати футах от них Мартинес уложил еще одного заблудшего мертвеца – тщедушную женщину, седые волосы которой напоминали спутанную паутину, – бывшая фермерская жена притаилась за одним из кустов на пути группы. Нож Мартинеса вошел ей в череп чуть повыше шеи, мгновенно обезвредив кусачую. Она даже не заметила приближения опасности.

Непроизвольно вздохнув от облегчения, Лилли опустила пистолет и поняла, что ходячих привлекали дым и звуки аварии.

Мартинес остановился и оглянулся на остальных.

– Все в порядке? – негромко, почти шепотом, спросил он.

Все кивнули, после чего двинулись дальше, медленно, но верно шагая вперед, в затянутую дымом тенистую чащу. Мартинес сделал знак поторапливаться. Земля под ногами была влажной и болотистой, быстро идти не получалось. Тени сгущались, запах опаленного металла и горящего топлива усиливался, треск становился громче.

Лилли подташнивало, кожу пощипывало от нервов. Девушка чувствовала на себе взгляд Остина.

– Может, прекратишь на меня пялиться?

– Я не виноват, что ты так хороша, – ответил он с такой же нервной усмешкой.

Лилли огорченно покачала головой.

– Может, просто попробуешь сосредоточиться на деле?

– Поверь мне, я полностью сосредоточен, – сказал он, по-прежнему сжимая пистолет на манер экранного полицейского и двигаясь вперед.

Когда до места крушения осталось менее ста ярдов, они наткнулись на глубокий болотистый овраг, населенный мошками, который преградил им путь. Огромные упавшие деревья пересекали его, и Мартинес жестами показал использовать их в качестве мостов. Гас первым пошел по самому толстому стволу, за ним последовал Мартинес, потом Лилли. Остин замыкал цепочку. Добравшись до противоположной стороны оврага, Остин почувствовал, как что-то тянет его за джинсы. Остальные уже пошли дальше по направлению к месту крушения. Остин помедлил, решив сперва, что зацепился за сучок, но затем посмотрел вниз.

Из провала выставлялись полуразложившиеся руки, хватавшие его за штанину.

Вскрикнув, он выхватил пистолет, но мертвые пальцы ожесточенно тянули его вниз. Подтянувшись на руках, истощенный полуистлевший труп попытался укусить парня за ногу. Покрытая черной грязью безволосая голова могла принадлежать как мужчине, так и женщине, глаза были молочно-белы, как лампочки, а почерневшие челюсти ходили туда-сюда на сломанном суставе.

Остин выстрелил один раз – из глушителя полетели искры, – но промахнулся. Пуля прошла по касательной у черепа кусачего, а затем влетела в болото.

Отошедшая футов на пятьдесят Лилли услышала выстрел. Развернувшись, она выхватила пистолеты, но поскользнулась и упала в траву, выронив их.

Остин попытался выстрелить снова, как вдруг болотный мертвец едва не ухватил его за ногу. Ходячий вылезал из оврага, подобно куче грязи, щелкая челюстями и отвратительно хрипя. Остин непроизвольно отпрянул, взвизгнув при этом, и пистолет выскользнул у него из руки. Парень пнул мертвеца, и тот поймал гнилыми черными зубами носок его ботинка, залив его черной слюной. Ходячий сжал челюсти.

Лилли подползла к пистолетам. Мартинес с Гасом тоже услышали переполох и развернулись, но вмешиваться было поздно. Крупный и грязный мертвец вот-вот готов был прокусить «Камберленд» Остина, а сам Остин что-то лихорадочно искал у себя в кармане, в итоге выудив оттуда сигнальную шашку.

В последнюю секунду – пока болотный мертвец не успел прокусить кожу Остина – парень успел поджечь шашку и сунуть ее в левый глаз ходячего. Тварь резко дернулась назад и ослабила хватку. Голова ходячего скрылась в фонтане ярких искр.

Пару секунд Остин не мог оторвать взгляда от трупа, удивленно смотря, как все искрилось внутри гнилого черепа. На короткое мгновение левый глаз кусачего жутко вспыхнул, засияв, как красный сигнал светофора. Мертвец застрял в грязи. Неожиданно его затылок взорвался, и из него, как из сварочной горелки, посыпались искры. Затем левый глаз мертвеца лопнул, как мыльный пузырь, обрызгав Остина горячей слизью… И в конце концов тварь утонула в черной пустоте.

Остин вздрогнул, протер лицо и с минуту зачарованно наблюдал, как кусачий погружался в небытие, пока он полностью не скрылся под водой, оставив после себя лишь пузырьки да последние искры, вылетевшие из сигнальной шашки. Только после этого Остин смог отвести глаза, нашел свой пистолет и восстановил дыхание.

– Вот это да! – сказала Лилли, подойдя обратно к импровизированному мосту. В голосе ее слышалась неожиданная мягкость. – Вот… Давай мне руку.

Она помогла Остину подняться и убедилась, что он крепко стоит на ногах. Парень глубоко вздохнул, вышел из оцепенения и засунул пистолет за ремень, после чего взглянул Лилли в глаза.

– Пронесло… – Он неуверенно улыбнулся. – Эта тварь могла напасть на тебя.

– Да… Слава богу, ты был рядом, – шутливо ответила Лилли, несмотря на гулкие удары не на шутку разошедшегося сердца.

– ЛИЛЛИ!

Оглушительный крик Мартинеса разрушил магию момента, заставив Лилли снова развернуться.

В тридцати ярдах впереди Мартинес с Гасом обнаружили место крушения, видневшееся сквозь зазор между деревьями. Клубился едкий черный дым.

– Пойдем, красавчик, – сказала Лилли, скрипнув зубами от волнения. – У нас есть дела.

Вертолет лежал на боку в русле пересохшего ручья. Из пробитого топливного бака валил дым. Жертв не было видно. Лилли осторожно пошла вперед, кашляя и отгоняя дым от лица. Она видела, как Мартинес, согнувшись и закрыв рукой рот, подошел к кабине.

– Осторожно! – крикнула Лилли Мартинесу, вытащив пистолеты. – Неизвестно, что там!

Мартинес прикоснулся к задней дверце вертолета и обжегся, отдернув руку.

– Вот ДЕРЬМО!

Лилли подошла ближе. Дым уже начал расходиться, подобно занавесу, открывая взгляду выжженную землю вокруг места аварии. Лилли решила, что пилот, должно быть, хотел сесть на мягкое, покрытое листьями дно ручья, а землю вокруг разворотило при жутком крушении. Несущий винт оторвался и лежал в двадцати футах от корпуса вертолета, словно бы завязанный узлом.

– Гас! Остин! Следите за окрестностями! – Мартинес махнул рукой в сторону сосен, возвышавшихся на берегу. – Шум мог привлечь целое стадо!

Гас с Остином повернулись лицом к тенистому лесу и подняли оружие.

Приблизившись к вертолету, Лилли почувствовала жар на своем лице. Фюзеляж опрокинулся на правый бок, хвост и задний винт были сильно искорежены. Один из полозьев оказался оторван, словно по нему прошлись гигантской открывашкой. Стекла кабины растрескались и то ли запотели от дыхания экипажа, то ли затянулись дымом. Впрочем, какими бы ни были причины, разглядеть что-либо внутри не представлялось возможным. Практически все маркировки на корпусе и шасси покрывала сажа, но Лилли смогла разглядеть несколько букв на хвосте вертолета. Там были «W» и, может быть, «R» – и только.

Как только уши привыкли к треску пожара, изнутри вертолета послышались сдавленные крики, и Мартинес резко поднял руку, после чего, пригнувшись, подошел ближе.

Лилли последовала за ним, держа «руг еры» наготове, сосредоточенная и готовая дать отпор.

– Будь осторожен!

Глубоко вздохнув, Мартинес вскарабкался на фюзеляж. Лилли подошла ближе, прицелившись из пистолетов в сторону двери. Стоя на помятом стальном каркасе вертолета, Мартинес сорвал с головы бандану и обмотал ею ручку. До Лилли донесся высокий голос:

– …отсюда!..

Мартинес дернул дверь.

Послышался треск, и дверь со скрипом открылась на покореженных петлях. Наружу вырвался клуб дыма, а за ним – обезумевшая израненная женщина. Одетая в рваный пуховик и шарф, залитая кровью, она пыталась вылезти из кабины, кашляя и крича:

– ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!..

Лилли опустила пистолеты, поняв, что женщина еще не обратилась. Мартинес вытащил жертву из смертельной ловушки. Женщина извивалась в его руках, ее бледное лицо исказилось в агонии. Одна ее нога сильно обгорела, джинсы почернели, оплавились и блестели от гноя и крови. Левую руку, сломанную в районе локтя, она прижимала к животу.

– Лилли, помоги!

Оттащив женщину подальше от вертолета, они положили ее на траву. Ей было около сорока. Светлокожая блондинка металась от боли, заливаясь слезами, и истерично бормотала:

– Вы не понимаете! Мы должны!..

– Все хорошо, все в порядке, – сказала Лилли, осторожно откинув влажные волосы с ее лица. – Мы вам поможем. У нас есть врач, он недалеко.

– Майк!.. Он все еще!.. – Веки ее дрожали, тело содрогалось от боли, глаза от шока закатились. – Мы не можем уйти… Мы должны… Должны вытащить его… Должны!..

Лилли прикоснулась к щеке женщины. Кожа на ощупь была липкой и влажной, как устрица.

– Попытайтесь успокоиться.

– …мы должны похоронить его… Я это… перед его…

Голова женщины завалилась набок, и она потеряла сознание так же стремительно, как гаснет свеча.

Лилли посмотрела на Мартинеса.

– Пилот, – произнес он, обменявшись с ней тяжелым взглядом.

К этому моменту дым рассеялся, жар немного спал, а Гас с Остином стали озабоченно поглядывать через плечо. Мартинес поднялся и снова подошел к вертолету. Лилли последовала за ним. Забравшись на один из исковерканных полозьев, они наклонились, чтобы заглянуть внутрь корпуса. Их тотчас окатило вонью горелого мяса.

Пилот был мертв. Мужчина по имени Майк, одетый в опаленную кожаную куртку, неподвижно сидел в задымленной кабине, в которой что-то искрило, по-прежнему пристегнутый к сиденью. Вся левая половина его тела была обожжена и обезображена пожаром, который случился еще в воздухе. Пальцы одной из рук пилота, одетых в перчатки, обгорели и вплавились в штурвал. Пока Лилли осматривала разрушения, у нее промелькнула мысль, что парень погиб героем. Он посадил вертолет на мягкое, как губка, дно ручья и тем самым спас жизнь своей пассажирке – жене? Подруге?

– Этому парню уже не помочь, – пробормотал Мартинес.

– Так и есть, – ответила Лилли, спустившись обратно на землю.

Она посмотрела на другую сторону поляны, где Остин склонился над бесчувственной женщиной, проверяя пульс у нее на шее. Гас беспокойно вглядывался в чащу. Лилли протерла лицо.

– Но, может, нам стоит выполнить ее просьбу?

Мартинес спрыгнул на землю и осмотрелся. Дым рассеивался на ветру. Он промокнул глаза.

– Не знаю.

– Шеф! – крикнул Гас с опушки. Из-за деревьев доносились тревожные звуки. – Думаю, нам стоит как можно скорее убираться отсюда.

– Идем! – Мартинес повернулся к Лилли. – Женщину возьмем с собой.

– Но как же…

Мартинес понизил голос:

– Ты ведь знаешь, что с ним сделает Губернатор?

Лилли почувствовала прилив ярости.

– К Губернатору это не имеет никакого отношения.

– Лилли…

– Парень спас жизнь этой женщине.

– Послушай: нам и ее одну ой как непросто будет протащить по лесу.

Лилли мучительно вздохнула.

– Думаешь, Губернатор не узнает, что мы бросили пилота?

Мартинес отвернулся, злобно сплюнул, затем вытер рот и обдумал слова девушки.

– Шеф! – снова крикнул Гас, уже более тревожно.

– Черт возьми, я же сказал, идем!

Уставившись под ноги, Мартинес никак не мог решиться… пока ответ не стал очевиден.

Глава шестая

Они вернулись к грузовику, когда солнце только начало садиться, удлиняя все тени вокруг. Измученные обратной дорогой по лощине, на которой им встретилось гораздо больше ходячих, они попросили Дэвида и Барбару помочь им затащить тела – каждое из которых было уложено на самодельные носилки из березовых стволов и ивовых прутьев – в кузов автомобиля. Пассажиров вертолета по одному подняли в заставленный продуктами грузовик.

– Вы с ней поаккуратнее, – предупредила Лилли Дэвида и Барбару, пока они устраивали носилки между двух стопок забитых едой ящиков.

Женщина медленно приходила в себя. Ее голова моталась из стороны в сторону, веки дрожали. Места в кузове практически не осталось, поэтому Барбара принялась спешно переставлять коробки и упаковки продуктов, чтобы разместить тело пилота.

– Она сильно пострадала, но держится, – добавила Лилли, забравшись на борт. – Жаль, этого не скажешь о пилоте.

Все повернулись к задней части кузова, где Гас и Мартинес грузили тело пилота – его обезображенные останки были привязаны к носилкам. Дэвиду пришлось освободить место для трупа, передвинув к одной стене все запасы консервированных персиков и расчистив узкую полоску рифленого пола между башней из коробок с сухими макаронами и полудюжиной баллонов с пропаном.

Вытирая о шелковую куртку свои измученные артритом руки, Дэвид взглянул на обожженные останки пилота.

– Тут перед нами встает своего рода дилемма.

Лилли оглянулась назад, пока Мартинес всматривался в полутемный кузов.

– Нам нужно его похоронить. Долгая история.

Дэвид снова посмотрел на тело.

– А что, если он…

– Приглядывай за ним, – приказал Мартинес. – Если он обратится по дороге, используй пулю мелкого калибра. Мы обещали этой леди, что…

– Этому не бывать!

Внезапный возглас снова обратил внимание Лилли к женщине, которая корчилась от боли на железном полу, по-прежнему привязанная к ивовым носилкам. Ее окровавленная голова поворачивалась из стороны в сторону. Воспаленные глаза были широко раскрыты, взгляд не отрывался от потолка. Она прерывисто бормотала что-то, словно разговаривая во сне.

– Майк, мы сейчас южнее… А что… Что насчет башни?

Лилли опустилась на колени рядом с женщиной.

– Все в порядке, милая. Теперь ты в безопасности.

Барбара пересекла кузов, быстро открыла галлонную канистру фильтрованной воды и вместе с ней вернулась к раненой женщине.

– Вот, дорогая… Глотни немного.

Женщина на носилках скорчилась от боли, которая пронизала ее, когда вода полилась ей в рот. Кашлянув, она попыталась заговорить.

– Майк… Он…

– Черт! – выругался Остин, пытаясь залезть в грузовик.

Нервно оглянувшись, он заметил группу мертвецов, которые выходили из леса ярдах в двадцати от машины. Их было не меньше десяти, все крупные мужчины, они агрессивно клацали челюстями, приближаясь дороге. Молочно-белые глаза поблескивали в меркнущем свете дня. Остин залез на борт, по-прежнему сжимая пистолет вспотевшей рукой.

– ВАЛИМ ОТСЮДА!

Двери кабины хлопнули, и все подпрыгнули. Взревел мотор. Подвеска дернулась и завибрировала. Лилли лишь успела схватиться за ящики, как грузовик начал резко сдавать назад в облаке выхлопных газов и пыли.

Брезентовый задник колыхался, и Лилли заметила приближавшихся мертвецов.

Грузовик налетел прямо на них, разметав ходячих, как кегли. Из-под колес послышались чавкающие звуки. Наехав на мертвецов, автомобиль забуксовал на скользких полуразложившихся тканях. Двигатель взвизгнул.

Как только колеса снова коснулись асфальта, Гас переключил передачу, и грузовик покатил прочь, виляя по дороге туда, откуда они приехали. Лилли снова посмотрела на светловолосую женщину.

– Просто держись, милая, все будет в порядке… Мы покажем тебя врачу.

Барбара вылила еще немного воды на потрескавшиеся, обгоревшие губы пострадавшей.

Лилли подползла ближе к ней.

– Меня зовут Лилли, а это Барбара. Можешь назвать мне свое имя?

Женщина что-то произнесла, но ее голос потонул в рычании грузовика.

Лилли наклонилась еще ближе.

– Повтори, пожалуйста. Как тебя зовут?

– Крис-с… Крис-тина, – выдавила женщина сквозь сжатые зубы.

– Не переживай, Кристина… Все будет в порядке… Ты справишься.

Лилли погладила женщину по вспотевшему лбу. Дрожа и извиваясь на носилках, та дышала лихорадочно и прерывисто. Глаза ее были полузакрыты, губы двигались в безмолвном, мучительном шепоте, который никто не слышал. Лилли пригладила ей волосы.

– Все будет в порядке, – повторяла девушка снова и снова, скорее успокаивая саму себя, чем жертву.

Грузовик мчался по узкой дороге, брезентовый задник хлопал на ветру.

Выглянув наружу, Лилли увидела высокие сосны, проносившиеся мимо, сливаясь в единое пятно. Лучи садившегося солнца пробивались сквозь кроны деревьев, и мелькание их гипнотизировало. На секунду Лилли задумалась, действительно ли все будет в порядке. Может, в Вудбери настала эпоха стабильности. Может, макиавеллиевские методы Губернатора в конце концов спасут их, сдержав беззаконие. Лилли хотелось верить в Вудбери. Может, в этом и заключался секрет? Может, нужно было просто верить? Может, уже одно это могло сохранить им жизнь?…

Может, может, может…

– Г-где я? – голос был хриплым, прерывистым, неровным.

Доктор Стивенс стоял возле койки в своем поношенном белом халате и очках в тонкой оправе, осматривая женщину из вертолета.

– Вы некоторое время будете чувствовать слабость, – сказал он ей. – Мы дали вам транквилизаторы.

Женщина по имени Кристина лежала на спине на самодельной каталке в шлакоблоковых катакомбах под гоночным треком. Одетая в потрепанный махровый халат, с импровизированным гипсом из досок и пластыря на правой руке, она отвернула бледное, сероватое лицо от резкого света галогенной лампы, светившей ей прямо в глаза.

– Элис, подержи секундочку. – Стивенс передал юной медсестре пластиковый флакон с жидкостью для внутривенного вливания.

Элис, тоже одетая в потрепанный халат, с собранными в конский хвост волосами, улыбнулась, высоко подняв флакон, от которого к игле, введенной в руку раненой женщины, тянулась длинная трубка.

Кристина снова прохрипела:

– Г-где я?

Стивенс подошел к раковине, вымыл руки и взял полотенце.

– Я бы мог представить себя на вашем месте и сказать, что вы в девятом круге ада, но сейчас я все же воздержусь от едких замечаний. – Снова повернувшись к больной, он продолжил с теплой, хоть и немного циничной улыбкой: – Вы в развивающемся городе Вудбери, в штате Джорджия, население… черт его знает. Я доктор Стивенс, а это Элис. Сейчас пятнадцать минут восьмого. Как я понимаю, сегодня днем вас вытащили из упавшего вертолета, так?…

Женщина кивнула и тут же поморщилась от боли в области живота.

– Некоторое время будет больно, – сказал Стивенс, вытирая руки полотенцем. – У вас ожоги третьей степени на двадцати процентах тела. Есть и хорошие новости: пересадка кожи, судя по всему, не нужна… Отек мы вылечим внутривенными вливаниями. Вам повезло: у нас есть три литра глюкозы, которую вы поглощаете, как пьяный матрос. Вы умудрились сломать руку в двух местах. За ней мы тоже присмотрим. Мне сказали, что вас зовут Кристина?

Она кивнула.

Стивенс зажег ручку-фонарик, наклонился и проверил глаза больной.

– Как у вас с кратковременной памятью, Кристина?

Она мучительно и громко вдохнула.

– Память в порядке… Мой пилот… Его зовут Майк… звали Майк… Его?…

Засунув фонарик обратно в карман, Стивенс посерьезнел.

– Мне жаль, но ваш друг погиб при крушении.

Кристина кивнула.

– Я знаю… Я просто хочу спросить… его тело… Его вытащили?

– Вообще-то да.

Тяжело сглотнув, она облизала пересохшие губы.

– Хорошо… Я обещала ему, что похороню его по-христиански.

Стивенс опустил глаза.

– Похороны – это важно. – Стивенс переглянулся с Элис, а затем снова посмотрел на пациентку и улыбнулся. – Но давайте не будем спешить, хорошо? Сейчас стоит сосредоточиться на том, чтобы поставить вас на ноги.

– В чем дело? Я сказала что-то не то?

– Ничего, не волнуйтесь об этом, – помедлив, ответил Стивенс.

– Разве плохо, что я хочу похоронить пилота подобающим образом?

Стивенс вздохнул.

– Послушайте… Не буду вас обманывать. Похороны вряд ли состоятся.

Кристина застонала, попытавшись сесть. Элис помогла ей подняться, осторожно поддержав на весу ее руку. Кристина посмотрела на Стивенса.

– В чем, черт возьми, проблема?

Стивенс взглянул на Элис, а затем снова встретился глазами с пациенткой.

– Проблема в Губернаторе.

– В ком?

– В парне, который управляет этим городом. – Стивенс снял очки, вытащил носовой платок и принялся аккуратно протирать стекла, не прерывая разговора. – Он, видимо, считает себя слугой народа. Отсюда и прозвище.

Кристина удивленно подняла бровь.

– И этот парень… – Она сделала паузу, подбирая слова. – Он…

– Что?

Она пожала плечами.

– Он… Как же это называется? «Избран»? Он избран народом?

Доктор снова многозначительно взглянул на Элис.

– Хм… Как бы сказать… Это хороший вопрос.

– Он действительно избран, – вставила Элис, – но лишь одним голосом… Своим собственным.

Стивенс потер глаза.

– Все немного сложнее. – Он задумался. – Вы здесь недавно. Этот человек… Он вожак нашей маленькой стаи. Он у руля по умолчанию. Он поддерживает порядок, занимаясь грязной работой. – На лице Стивенса появилась улыбка, которая быстро сменилась презрением. – Единственная проблема в том, что он слишком увлекся этим.

Кристина внимательно смотрела на доктора.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Что ж… – Стивенс снова надел очки и утомленно провел ладонью по волосам. – Что бы ни случилось с останками вашего друга… Послушайте моего совета. Вам лучше оплакать его и тихо отдать ему должное.

– Я не понимаю.

Стивенс посмотрел на Элис. Его улыбка окончательно пропала. Затем он заглянул Кристине в глаза.

– Вы поправитесь. Через неделю примерно… А когда руки заживут, подумайте, не стоит ли уйти из этого города…

– Но я не…

– И еще кое-что. – Стивенс внимательно посмотрел на нее. Его голос стал ниже на октаву и теперь звучал очень серьезно. – Этот человек. Губернатор. Ему нельзя доверять. Понимаете? Он способен на все. Поэтому держитесь от него подальше… и считайте дни, пока не настанет тот час, когда вы сможете уйти отсюда. Понимаете, о чем я?

Она не ответила, просто смотря на Стивенса и обдумывая его слова.

Город погружался во тьму. Некоторые окна зажглись пламенем лампад, другие уже подрагивали неровным светом, вырабатываемым генераторами. Ночью Вудбери словно бы переносился из двадцать первого века в девятнадцатый, и все казалось странным, нереальным, но это было уже в порядке вещей для большинства людей, переживших эпидемию. В одном углу города пламя факелов освещало заколоченный, разрушенный «Макдоналдс», и желто-оранжевые отблески плясали на руинах раскрошившихся золотых арок.

Люди Мартинеса, расставленные на лестницах в ключевых точках баррикады, обратили внимание на то, что число выступавших из леса ходячих слегка возросло после возвращения разведывательной экспедиции, и теперь пулеметы 50-го калибра, установленные на северных и западных рубежах, время от времени стреляли короткими очередями. Из-за этого казалось, что маленький город, который теперь лежал в туманных сиреневых сумерках, выдерживал осаду.

Шагая мимо витрин и таща с собой ящик, полный провизии, Лилли направлялась к своему дому. Позади нее то и дело раздавались выстрелы, эхо которых гуляло по широкой улице. Вдруг шум стрельбы перекрыл крик, услышав который Лилли остановилась и оглянулась.

– ЛИЛЛИ, ПОДОЖДИ!

Яркие следы трассирующих пуль, рассекавших небо, очертили силуэт молодого парня в кожаной куртке и с длинными темными кудрями, который спешил к Лилли. На плече Остин тащил брезентовую сумку, набитую продуктами. Он жил в половине квартала к западу от квартиры Лилли. Улыбаясь широкой, полной надежды улыбкой, он подошел к девушке.

– Давай я тебе помогу.

– Все в порядке, Остин, я справлюсь, – ответила она, когда парень попытался забрать у нее тяжелый ящик. Несколько секунд они неловко перетягивали ящик друг у друга, пока Лилли наконец не сдалась. – Ладно, ладно… Забирай.

Завладев ящиком, Остин радостно пошел рядом с девушкой.

– Сегодня получилась та еще прогулка. Экстрим, правда?

– Полегче, Остин… Не гони лошадей.

Они шли к дому Лилли. Вдалеке, возле ряда фур в конце улицы, прохаживался вооруженный стражник. Остин в очередной раз – далеко не в первый за последние недели – соблазнительно улыбнулся Лилли.

– По-моему, мы на своей шкуре испытали, что такое боевое братство, да? Так сказать, наладили контакт.

– Остин, пожалуйста, не начинай.

– Что, я тебя утомил?

Покачав головой, Лилли слегка улыбнулась, несмотря на раздражение.

– Я так скажу: тебя не остановить.

– Какие у тебя планы на вечер?

– Ты что, приглашаешь меня на свидание?

– На арене будет бой. Может, пойдем вместе? Я захвачу конфеты, которые нашел сегодня.

Улыбка Лилли померкла.

– Я не фанат.

– Чего? Конфет?

– Очень смешно. Этих варварских битв. Да я лучше стекло жевать буду.

Остин пожал плечами.

– Как скажешь. – В глазах его блеснула другая идея. – А что насчет такого: может, вместо свидания ты как-нибудь дашь мне еще несколько советов?

– Каких советов?

– О том, как обращаться с мертвецами. – Внезапно его лицо посерьезнело. – Честно говоря, когда началось все это дерьмо, я обычно прятался в больших группах… Мне никогда не приходилось воевать в одиночку. Этому стоит поучиться. Я не такой, как ты.

Лилли на ходу взглянула на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты крутая, Лилли… Ты холодна и расчетлива, как Клинт Иствуд.

Они остановились на тротуаре возле дома Лилли, окутанного темнотой. Мертвые побеги кудзу на краснокирпичных стенах в меркнущем свете напоминали разросшуюся опухоль.

Помедлив, Лилли повернулась к своему спутнику и сказала:

– Спасибо за помощь, Остин. Дальше я сама. – Забрав ящик, она посмотрела на парня. – Но все же я скажу тебе кое-что. – Она облизнула губы и почувствовала, как что-то всколыхнулось внутри ее. – Я не всегда была такой. Видел бы ты меня тогда, когда все это началось. Я боялась собственной тени. Но мне помогли, когда я нуждалась в помощи. Хотя никто не был обязан делать это. Поверь мне. Мне помогли, несмотря ни на что.

Остин молча кивал, ожидая, что Лилли закончит мысль: казалось, что-то терзало ее. Что-то очень важное.

– Я покажу тебе кое-что, – наконец сказала она. – Кстати говоря… Выжить можно только одним способом. Помогая друг другу.

Остин улыбнулся, и впервые за все то время, что Лилли знала этого парня, улыбка получилась теплой, искренней, бесхитростной.

– Спасибо тебе, Лилли. Прости, что я был таким козлом.

– Ты не был козлом, – ответила Лилли, а затем вдруг перегнулась через ящик и легко поцеловала Остина в щеку. – Ты просто молод.

Развернувшись, Лилли зашла в дом, аккуратно закрыв дверь перед носом Остина.

Он еще некоторое время стоял на пороге и смотрел на широкую дубовую дверь, потирая щеку так, словно ее только что окропили святой водой.

– Док?

В тишине импровизированного госпиталя раздался резкий, громкий стук, а вслед за ним – мгновенно узнаваемый гортанный голос с легким акцентом, свойственным жителям сельской глубинки Джорджии. Человек стоял прямо под дверью.

– Можно навестить новую пациентку?

Доктор Стивенс и Элис, стоявшие в противоположном конце серого, сложенного из шлакоблоков коридора, переглянулись. Они как раз стерилизовали инструменты под потоком кипящей воды возле резервуара из нержавеющей стали. Их напряженные лица скрывались в клубах пара.

– Секунду! – крикнул Стивенс, вытирая руки и направляясь к двери.

Прежде чем открыть ее, доктор взглянул на пациентку, которая сидела на каталке в углу палаты, свесив вниз худые забинтованные ноги. Кристина все еще была в халате и маленькими глотками пила фильтрованную воду из пластикового стаканчика. Живот ее покрывало шерстяное одеяло. Ее опухшее лицо – красивое, даже несмотря на то что грязные соломенного цвета волосы были завязаны в неаккуратный узел на затылке, – было напряжено.

В то краткое мгновение, пока еще не открылась дверь, что-то промелькнуло между доктором и пациенткой. Стивенс кивнул, а затем ответил на стук.

– Как я понял, в наших рядах появилась смелая дама! – воскликнул посетитель, ворвавшись в комнату, подобно урагану.

Сухопарый, жилистый Губернатор был одет в наряд резервиста – охотничий жилет, черную водолазку и камуфляжные брюки, заправленные в высокие армейские ботинки, – который придавал ему сходство с диктатором какой-нибудь из стран третьего мира. Его черные волосы, доходившие до плеч, блестели и развевались при каждом его шаге, а усы-подкова очерчивали полуулыбку.

– Я пришел засвидетельствовать свое почтение.

Вслед за Губернатором в комнату вошли Гейб и Брюс, угрюмые и напряженные, как агенты секретной службы.

– Вот и она, – сказал Филип Блейк сидевшей на каталке девушке. Он подошел ближе, схватил металлический складной стул, стоявший рядом, и водрузил его на пол спинкой к кровати. – Как у вас дела, дорогая?

Кристина поставила стакан с водой и стыдливо подняла одеяло, чтобы прикрыть грудь.

– Похоже, все неплохо. Спасибо этим людям.

Губернатор с размаху опустился на стул возле нее, положив жилистые руки на спинку, и посмотрел на женщину живым взглядом не в меру усердного торговца.

– Доктор Стивенс и Элис лучшие из лучших… В этом никаких сомнений. Не знаю, что бы мы делали без них.

Из другого конца комнаты раздался голос Стивенса:

– Кристина, перед вами Филип Блейк. Он же Губернатор. – Вздохнув, доктор отвел глаза, как будто бы его раздражала вся эта напускная вежливость. – Филип, это Кристина.

– Кристина, – промурлыкал Губернатор, как будто бы взвешивая имя девушки. – Разве это не прекраснейшее имя на свете?

По спине Кристины внезапно пробежала сильная дрожь дурного предчувствия. Что-то в глазах этого человека – глубоко посаженных и темных, как у пумы, – тотчас заставило ее почувствовать себя не в своей тарелке.

Не отрывая своего искристого взгляда от Кристины, Губернатор обратился к остальным:

– Вы не возражаете, если мы с этой милой леди поговорим наедине?

Кристина хотела было сказать что-то, возразить, но сила личности этого человека, подобно бурной реке, заполняла комнату. Все остальные молча переглянулись, а затем медленно, один за другим вышли из палаты. Последним удалился Гейб, который задержался на пороге.

– Я буду за дверью, шеф, – сказал он, а затем…

Щелк.

Глава седьмая

– Что ж, Кристина… Добро пожаловать в Вудбери. – Некоторое время Губернатор не переставал улыбаться израненной женщине своей ослепительной улыбкой. – Могу я узнать, откуда вы?

Не поднимая глаз, Кристина глубоко вздохнула. По непонятной причине она решила не упоминать, что работала на телеканале. Вместо этого она просто сказала:

– Из пригорода Атланты. Его сильно потрепало.

– А я из Уэйнсборо – это такая маленькая дыра возле Саванны. – Его улыбка стала шире. – Попроще будет, конечно, чем богатая Адланта.

Кристина пожала плечами.

– Ну, мне-то до богатства далеко.

– Все эти города теперь провалились в тартарары, так ведь? Ту войну выиграли кусачие, – усмехнулся он. – Если вам не известно что-нибудь, чего не знаю я.

Не говоря ни слова, Кристина смотрела на Губернатора.

Его улыбка пропала.

– Могу я спросить, как вы оказались в этом вертолете?

С секунду она колебалась.

– Пилот был… моим другом. Его звали Майк. – Помолчав, она решила продолжить: – Проблема в том, что я пообещала похоронить его по-христиански. – Собеседник, казалось, прожигал ее взглядом. – Думаете, у меня есть шанс устроить похороны?

Губернатор подвинул стул ближе к кровати.

– Думаю, мы сможем прийти к компромиссу в этом отношении… если… если вы подыграете.

– Что-что?

Губернатор пожал плечами.

– Если вы просто ответите на несколько вопросов. Вот и все.

Он вытащил из кармана жилета пачку жвачки «Джуси Фрут», выудил из нее одну пластинку и засунул ее в рот. Затем он предложил жвачку Кристине, но та отказалась. Снова убрав всю пачку, Губернатор придвинул стул еще ближе.

– Видите ли, Кристина… Дело в том… что я несу ответственность перед людьми. Есть некоторая… добросовестность, которую я должен демонстрировать.

Кристина посмотрела на него.

– Я отвечу на любые вопросы.

– Вы с пилотом были одни? Или перед взлетом с вами был еще кто-то?

Она снова тяжело вздохнула, собираясь с мыслями.

– У нас была группа, несколько человек.

– Где?

– Да как всегда… – вздохнула она. – То здесь, то там.

Губернатор улыбнулся и покачал головой.

– Что ж, Кристина… Видите ли, это не сработает.

Он подвинулся еще ближе – теперь спинка стула задевала каталку, а Кристина уловила его запах: сигареты, жвачка и еще что-то неопределенное вроде тухлого мяса – и продолжил уже тише:

– В зале суда хороший защитник может выступить с протестом на основании того, что свидетель скрывает информацию.

«Он вот-вот перейдет границы, – эхом отдавалось в голове Кристины, – ему нельзя доверять, он способен на все». Практически шепотом она ответила:

– Я не знала, что нахожусь на суде.

Узкое морщинистое лицо Губернатора преобразилось: с него исчезли любые намеки на веселье.

– Не стоит бояться меня.

Кристина подняла на него глаза.

– Я вас не боюсь.

– Правда в том, что я не хочу никого ни к чему принуждать… Никто не должен страдать.

Спокойным жестом человека, который привык поправлять свои манжеты, он выкинул вперед грубую руку и вызывающе положил ее на край кровати промеж бедер женщины – не дотрагиваясь до ее, а просто касаясь простыни между забинтованными ногами Кристины. Не отводя глаз, он пристально смотрел на свою собеседницу.

– Вот так… Я пойду на все, чтобы это сообщество выжило. Понимаете?

Она опустила глаза на его руку, разглядела грязь у него под ногтями.

– Да.

– Так почему бы вам, милочка, не приступить к рассказу? А я послушаю.

Кристина мучительно вздохнула и пошевелилась, по-прежнему смотря на свои колени.

– Я работала на девятом канале, на радио WROM. Это один из филиалов «Фокс», вещает в городах к северу от Атланты… Была продюсером сегмента. Распродажи, пропавшие питомцы и все такое… Сидела в высокой башне на Пичтри-авеню – в той, у которой еще вертолетная площадка на крыше. – Кристина тяжело дышала: каждое слово отдавалось болью во всем ее теле. – В момент Обращения человек двадцать остались на станции… Некоторое время мы питались едой из кафетерия на четвертом этаже, потом начали вылетать на вылазки на вертолете.

Кристина остановилась, чтобы перевести дыхание.

Губернатор внимательно посмотрел на нее.

– У них там еще остались какие-то припасы?

Женщина покачала головой.

– Ничего… Ни еды… Ни электричества… Ничего. Когда еда кончилась, люди стали присматриваться друг к другу.

Она закрыла глаза и попыталась отогнать от себя воспоминания, которые нахлынули на нее, как яркие кадры из жестокого фильма: забрызганные кровью прилавки кафетерия, мониторы в снегу, гниющая отрезанная голова в холодильной камере, крики в ночи.

– Майк, благослови, Господи, его душу, защищал меня… Он был пилотом вертолета… Мы много лет работали вместе… И в конце концов мы с ним… смогли выбраться на крышу и ускользнуть на вертолете. Мы думали, что все удалось… но не понимали, что кое-кто из нашей группы решил, что никто из нас не должен уйти. Этот человек повредил двигатель вертолета. Мы сразу же это поняли. Едва смогли вылететь из города… пролетели миль пятьдесят, не больше… а потом услышали… и увидели… – Она в отчаянии покачала головой и подняла глаза. – В общем… дальше вы уже знаете. – Кристина попыталась скрыть свою дрожь. Голос ее стал более резким, наполнившись печалью. – Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Вы через многое прошли. – Губернатор погладил ее по забинтованному бедру, мгновенно изменив свою линию поведения, а затем улыбнулся, отодвинулся от кровати и поднялся на ноги. – Мне жаль, что вам пришлось со всем этим столкнуться. Времена нынче тяжелые… Но здесь вы в безопасности.

– В безопасности? – Она не могла сдержать кипевший в ней гнев и теперь демонстрировала мертвую хватку опытного продюсера, который не терпел, когда ему пускали пыль в глаза. – Вы серьезно?

– Более чем, милочка. Мы строим здесь хорошее, крепкое общество. И мы всегда рады новым людям, которые готовы присоединиться к нам.

– Не думаю. – Кристина с вызовом посмотрела на Губернатора. – Пожалуй, я попытаю счастья там, в окружении кусачих.

– Успокойтесь, дорогая. Я знаю, вас сильно потрепало. Но это не повод упускать такой хороший шанс. Мы здесь строим новое общество.

– Отстаньте от меня! – практически выплюнула она в лицо собеседнику. – Я все о вас знаю!

– Ладно, хватит, – сказал он, как учитель, пытающийся утихомирить непокорного ученика. – Давайте-ка сбавим обороты.

– Может, вы и водите местных фермеров за нос, прикидываясь благосклонным лидером…

Подскочив к ней, он ударил женщину тыльной стороной ладони по израненному лицу – достаточно сильно, чтобы голова ее стукнулась о стену.

Сделав несколько коротких вдохов и пару раз моргнув, она постаралась не обращать внимания на боль, потерла щеку и смогла очень тихо и ровно сказать:

– Я всю жизнь работала с мужчинами вроде вас. Называете себя Губернатором? Правда? Да вы просто школьный задира, который держит в страхе всю детскую площадку. Доктор все мне о вас рассказал.

Возвышаясь над ней, Губернатор кивнул и холодно улыбнулся. Лицо его посуровело. Глаза сузились, зрачки в галогенном свете заблестели, как булавочные головки.

– Я пытался, – пробормотал он скорее самому себе, чем ей. – Видит бог, я пытался.

Снова наклонившись к Кристине, он взял ее за шею и принялся душить. Она повалилась на кровать, смотря ему прямо в глаза. Он не ослаблял хватки. Неожиданно она замерла, а затем ее тело стало непроизвольно содрогаться на кушетке, из-за чего все стыки заскрипели, но сама женщина уже не чувствовала боли. Из ран на лице полилась кровь. Она захотела умереть.

Губернатор тихо шептал:

– Вот так… вот… вот… все хорошо…

Глаза Кристины закатились, показались белки. Лицо стало синевато-серым. Ноги ее подергивались, задевая стальную стойку капельницы, которая в конце концов повалилась на пол. Глюкоза полилась во все стороны.

Воцарилась тишина. Женщина замерла, в глазах ее застыла пустота. Прошло еще несколько секунд, и Губернатор разжал руки.

Филип Блейк отступил от каталки, на которой лежала мертвая женщина из Атланты, руки и ноги которой под неестественными углами свисали вниз. Он восстановил дыхание, глубоко вдыхая и выдыхая, и взял себя в руки.

Где-то на задворках его сознания робкий и тихий голос противился всему происходящему, пытался возразить, но Филип лишь задвинул его назад, в темные глубины своего разума. Практически не слыша сам себя, он шептал, словно бы оправдываясь:

– Я должен был так поступить… Выбора здесь не было… Выбора не было…

– ШЕФ?!

Приглушенный голос Гейба, долетевший из коридора, вернул Филипа к реальности.

– Секунду, – крикнул он, вновь обретя силу. – Дай мне секунду.

Тяжело сглотнув, он подошел к раковине, открыл воду, сбрызнул лицо, вымыл руки и вытерся влажным полотенцем. Уже собираясь отвернуться, он заметил свое отражение на поверхности шкафчика из нержавеющей стали, висевшего над раковиной. Его лицо, слегка искажавшееся на гладкой серебристой дверце, казалось лицом призрака, полупрозрачным, словно бы нереальным. Он отвернулся.

– Входи, Гейб!

Дверь щелкнула, и в комнату вошел коренастый, лысеющий мужчина.

– Все в порядке?

– Мне тут кое с чем нужна помощь, – сказал Губернатор, махнув в сторону мертвой женщины. – Прямо сейчас. Не говори, просто слушай.

В пыльной тишине на втором этаже жилого дома возле гоночного трека доктор Стивенс развалился в кресле, расстегнув свой белый халат и уронив журнал «Бон аппетит» на патрицианский животик. Рядом с ним на ящике стояла полупустая бутылка контрабандного пино-нуар. В дверь постучали, и доктор вздрогнул, принявшись искать очки.

– Док! – приглушенный голос, донесшийся из коридора, заставил его вскочить на ноги.

Чувствуя головокружение от вина и недостатка сна, он пересек так называемую гостиную спартанской квартиры. Тускло освещавшиеся керосиновыми лампами комнаты были заставлены картонными коробками, повсюду лежали стопки раздобытых где-то книг и журналов: квартира эта была убежищем истинного интеллектуала. Некоторое время Стивенс следил за новостями об эпидемии, которые время от времени приходили из ЦКЗ или из Вашингтона – часто эти листовки, отпечатанные на плохой бумаге, приносили с собой новые группы выживших, – но теперь все разрозненные обрывки просто пылились на подоконнике, совсем забытые в чудовищной тоске доктора по своей потерянной семье.

– Нам нужно поговорить, – раздалось из коридора, и в этот момент Стивенс открыл дверь.

Снаружи в полутьме стоял Губернатор, а по бокам от него виднелись силуэты Гейба и Брюса, каждый из которых держал на плече автомат. Темное, щетинистое лицо Губернатора светилось поддельной радостью.

– Не стоит хлопотать из-за нас, мы ненадолго.

Пожав плечами, Стивенс проводил мужчин в гостиную. Все еще нетвердо стоя на ногах, доктор подошел к потрепанному дивану, забросанному газетами.

– Присаживайтесь, пожалуйста, если найдете себе место в этом свинарнике.

– Мы постоим, – резко ответил Губернатор, осматриваясь.

Гейб и Брюс кружили вокруг Стивенса, как хищники вокруг добычи.

– Итак… Чем обязан этому неожиданному… – начал было доктор, как вдруг к его затылку приставили ствол автомата, быстро взлетевший вверх. Стивенс понял, что Гейб уже снял оружие с предохранителя, подготовив его к выстрелу.

– Ты ведь любишь историю, док, – сказал Губернатор, как шакал, бродя вокруг Стивенса. – Уверен, ты помнишь, во времена холодной войны, когда русские трясли у нас перед носом своими атомными кулаками… было одно выражение. Взаимное гарантированное уничтожение… Настоящее безумие.

Сердцебиение Стивенса усилилось, во рту пересохло.

– Я знаю это выражение.

– У нас здесь сложилась как раз такая ситуация. – Губернатор подошел к Стивенсу спереди. – Я паду, и ты падешь вместе со мной. И наоборот. Понимаешь?

Стивенс сглотнул.

– Если честно, я даже предположить не могу, о чем вы.

– Та девчонка, Кристина… У нее сложилось впечатление, что я плохой парень. – Губернатор по-прежнему ходил кругами. – Ты, наверное, понятия не имеешь, почему она так подумала, да?

– Слушайте, я не… – начал Стивенс.

– Заткни рот! – Губернатор вытащил черный девятимиллиметровый пистолет, взвел курок и приставил ствол к подбородку доктора. – У тебя руки в крови, док. Ты виноват в гибели девчонки.

– Гибели? – Пистолет давил на подбородок Стивенса, и голова его задралась. – Что вы наделали?

– Я исполнил свой долг.

– Как вы с ней поступили?

– Я исключил ее из нашего уравнения, – прошипел Губернатор сквозь стиснутые зубы. – Она была угрозой безопасности. Знаешь почему?

– Что это…

– Знаешь, почему она была угрозой безопасности, док? – Он сильнее надавил на подбородок Стивенса. – Она была угрозой безопасности из-за тебя.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ты умный, док. Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Ослабив давление, он отвел пистолет и продолжил ходить кругами по комнате. – Гейб, отставить. Пусть пока живет.

Гейб убрал оружие и отступил назад. Доктор едва слышно вздохнул, руки его затряслись. Он посмотрел на Губернатора.

– Чего вы хотите, Филип?

– ТВОЕЙ ПРЕДАННОСТИ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ!

Неожиданный рев Губернатора, его оглушительный голос, казалось, изменили давление в комнате. Все остальные хранили полное молчание. Доктор смотрел в пол, сжав кулаки. Сердце его гулко стучало.

Губернатор снова зашагал вокруг Стивенса.

– Знаешь, что происходит в этом городе, когда чернишь мой образ? Люди начинают беспокоиться. А начиная беспокоиться, они теряют бдительность.

Доктор не поднимал глаз.

– Филип, я не знаю, что вам сказала та женщина…

– Жизни здесь зависят от баланса сил, док, а ты этот баланс расшатываешь!

– Что я должен сказать?

– Ничего ты не должен говорить! Ты должен хоть раз меня послушать. Прекрати строить из себя умника. Послушай меня и поразмысли.

Доктор чуть слышно вздохнул от раздражения, но ничего не сказал.

– Не забывай о том, что случилось с этой девчонкой, когда решишь еще кого-то настроить против меня. – Губернатор подошел ближе. – Обдумай это своей умной головой. Сможешь?

– Как скажете, Филип.

– И не забывай кое о чем еще. Не забывай, что тебе повезло… у тебя есть навыки, благодаря которым ты и держишься на плаву.

Стивенс поднял глаза.

– О чем вы?

Губернатор обжег его своим взглядом.

– Давай, я скажу по-другому. Молись, чтобы мы не нашли другого доктора. Сечешь?

Стивенс снова опустил глаза.

– Секу, Филип. Вам нет нужды мне угрожать.

Наклонив голову, Губернатор улыбнулся.

– Док… да ладно тебе… это ведь я. – К нему вернулось старое доброе обаяние коммивояжера. – Зачем мне угрожать своему костоправу? – Он похлопал доктора по спине. – Мы просто соседи, которые сцепились в споре из-за бочки огурцов. – Филип посмотрел на часы. – Вообще-то я страсть как хочу сыграть с тобой в шашки, но нам пора…

Внезапно снаружи раздался звук, который оборвал его на полуслове и привлек всеобщее внимание.

С востока долетал характерный треск пулеметных выстрелов – сперва слабый, неровный на ветру. Его продолжительность и сила – некоторое время явно стреляли из нескольких орудий – говорили о серьезном столкновении.

– Стоять!

Губернатор поднял руку и выглянул в окно. Казалось, шум доносился с северо-восточного угла баррикады, но на таком расстоянии сложно было определить это наверняка.

– Там какая-то заваруха, – сказал Губернатор Гейбу.

Брюс и Гейб вытащили из-за спины автоматы «бушмастер» и сняли их с предохранителя.

– Вперед! – Губернатор вылетел из комнаты, и Гейб и Брюс последовали за ним.

Они вырвались из дома Стивенса с автоматами наперевес. Губернатор шел первым, держа перед собой пистолет, поставленный на предохранитель.

Взяв курс на восток, они пошли по забросанным мусором улицам. Эхо пулеметных выстрелов уже рассеялось, но ярдах в трехстах виднелись лучи вольфрамовых прожекторов, которые шарили по окрестностям, очерчивая силуэты крыш.

– БОБ!

Губернатор заметил старого медика, который сидел на тротуаре возле магазина в половине квартала от них. Завернувшись в дырявое одеяло, пьяница сгорбился и подрагивал, безумными глазами уставившись в сторону переполоха. Казалось, выстрелы разбудили его всего несколько минут назад, лицо мужчины было взволнованным и бледным, как будто бы он очнулся от одного кошмара и тут же оказался в другом. Губернатор подбежал к нему.

– Ты что-нибудь видел, дружище? На нас напали? Что происходит?

Боб некоторое время не мог собраться с мыслями, пыхтя и заикаясь.

– Точно не знаю… Один парень… возвращался со стены всего секунду назад… – Он остановился, закашлявшись.

– Что он сказал, Боб? – Губернатор прикоснулся к плечу Боба и слегка встряхнул медика.

– Он сказал… пришли новые… что-то такое… новые люди.

Губернатор облегченно вздохнул.

– Ты уверен, Боб?

Тот кивнул.

– Он сказал, что они привели на хвосте группу ходячих. Но всех уложили – я о ходячих, конечно.

Губернатор потрепал Боба по плечу.

– Слава богу, Боб. Не засыпай, мы все проверим.

– Есть, сэр.

Повернувшись к своим подручным, Губернатор тихо сказал:

– Пока не разберемся, что там к чему, не убирайте автоматы.

– Будет сделано, шеф, – ответил Гейб, опустив ствол «бушмастера», но по-прежнему сжимая оружие в своих мускулистых руках. Он аккуратно снял палец со спускового крючка, но оставил его на ложе. Брюс сделал то же самое, нервно посапывая.

Губернатор взглянул на свое отражение в окне магазина инструментов. Пригладив усы, он откинул с глаз прядь иссиня-черных волос и пробормотал:

– Давайте, парни, пора оказать гостеприимство.

Стоя в ореоле света магниевых ламп, окруженный облаком порохового дыма, Мартинес не сразу услышал тяжелые шаги по темной боковой улице, которые становились все ближе. Его слишком увлек переполох, поднявшийся с приходом новой группы.

– Отведу их к главному, – сказал Мартинес Асу, который стоял возле ворот, держа в руках кучу конфискованного оружия: пару полицейских дубинок, топор, несколько пистолетов руге калибра и какой-то крутой японский меч в богато украшенных ножнах.

В облаке ружейного дыма позади Гаса виднелись полуистлевшие тела, лежавшие на земле по ту сторону баррикады и на другой стороне улицы внутри города. В ночной прохладе от свежих трупов поднимался пар, по тротуарным плитам растекались лужи блестящей темной жидкости.

– Если услышу о кусачем, который приблизится к стене хотя бы на двадцать футов, – гремел Мартинес, по очереди встречаясь глазами с каждым из двенадцати мужчин, которые сгрудились вокруг Гаса, – вам мало не покажется! Наведите порядок!

Затем Мартинес повернулся к вновь прибывшим.

– А вы, ребята, следуйте за мной.

Трое незнакомцев – двое мужчин и женщина – недоверчиво помедлили, стоя возле стены спиной к баррикаде и щурясь от света прожекторов, как заключенные, пойманные при попытке побега. Обезоруженные и сбитые с толку, покрытые грязью дальних странствий, мужчины были одеты в защитное полицейское снаряжение, а женщина – в длинный плащ с капюшоном, казалось, пришедший из другого времени и похожий на одеяние монаха или члена тайного ордена.

Мартинес подошел чуть ближе к этой троице и начал было говорить, как вдруг его прервал знакомый голос, раздавшийся у него из-за спины.

– Оставь это мне, Мартинес!

Обернувшись, тот увидел Губернатора, который вышел из сумрака с Гейбом и Брюсом по бокам.

Приближаясь, Губернатор входил в образ радушного хозяина города, всем своим видом выражая радость по поводу прибытия новых гостей, хотя его кулаки сжимались и разжимались при этом.

– Я сам провожу гостей.

Мартинес кивнул и молча сделал шаг назад. Губернатор помедлил, выглянув за баррикаду сквозь дыру на месте отогнанной в сторону фуры.

– Ты должен остаться на стене, – едва слышно шепнул Губернатор Мартинесу, махнув рукой в сторону трупов, лежавших на земле. – Они явно притащили с собой кучу кусачих, нужно избавиться от них.

Мартинес все кивал.

– Есть, сэр. Я не знал, что вы придете лично, когда мы послали весть об их прибытии. Они ваши.

Губернатор повернулся к незнакомцам и широко улыбнулся им.

– За мной, ребята. Устрою вам экскурсию.

Глава восьмая

Тем вечером Остин пришел на трек рано – где-то без пятнадцати девять – и спустился вниз, к ржавому сетчатому ограждению, где в одиночестве сел на скамейку, стоявшую во втором ряду. Он думал о Лилли, размышляя, не стоило ли быть более настойчивым и уговорить ее пойти на бой вместе. Вспомнив тот взгляд, которым она одарила его этим вечером – ее ореховые глаза смягчились за мгновение до поцелуя, – он почувствовал, как все внутри вспыхнуло под действием странной смеси восторга и паники.

Над стадионом зажглись огромные ксеноновые прожекторы, которые осветили грунтовый трек и забросанную мусором арену. Трибуны вокруг Остина медленно заполнялись шумными горожанами, жадными до крови и зрелищ. Дул прохладный ветерок, воняло машинным маслом и гнильем ходячих. Остин чувствовал себя как будто бы исключенным из всего происходящего.

На нем была толстовка с капюшоном, джинсы и мотоботинки, длинные волосы были зачесаны назад и стянуты кожаным шнурком. Остин ерзал на холодном и жестком сиденье и никак не мог устроиться, мускулы его ныли после дневных приключений в забытых богом землях. Издалека он видел живые трупы, которые высились в темных коридорах на другой стороне арены. Каждый из мертвецов был посажен на толстую цепь. Работники сцены начали выводить кусачих на ярко освещенный трек, и серебристые блики легли на бледные лица, сделав мертвецов похожими на актеров театра кабуки, раскрашенных подобно мрачным клоунам.

Зрители зашумели. Послышался свист, раздались аплодисменты. Вялое рычание и стоны мертвецов, занимавших свои места на засыпанной гравием арене, сливались с нарастающим шумом трибун в единый неземной гул. Остин смотрел репетицию представления. Он никак не мог выкинуть Лилли из головы. Крики вокруг него становились все громче, но потом стали отдаляться, растворяться и рассеиваться, пока в ушах у него не остался лишь голос Лилли, которая спокойно давала ему обещание.

«Я покажу тебе кое-что… Есть только один способ выжить… помогая друг другу».

Вдруг Остин почувствовал толчок в районе ребер и тотчас вернулся к реальности.

Обернувшись, он заметил, что рядом с ним уселся знакомый старик.

Обладатель длинной, пожелтевшей от никотина бороды и древнего, морщинистого, как мятый пергамент, лица был одет в потрепанное черное пальто и шляпу с широкими полями. Этот сварливый еврей-хасид по имени Сол каким-то образом умудрился выжить на улицах Атланты после Обращения. Улыбнувшись, он обнажил гнилые зубы и сказал Остину:

– Сегодня в городе будет жарко… Правда?

– Это уж точно. – Остин почувствовал головокружение. – Не могу дождаться.

Он снова повернулся к мертвецам на арене. К горлу подступила тошнота. У одного из кусачих, жирного мужика в забрызганной желчью униформе маляра, из раны на животе вывалился клубок кровавых внутренностей. У другой кусачей не было половины лица, а зубы поблескивали в свете прожекторов, пока она стонала и металась на своей цепи. Остин стремительно разочаровывался в этом зрелище. Лилли была права. Он опустил глаза и принялся рассматривать липкий от потеков газировки и старого пива пол, забросанный окурками. Смежив веки, он представил милое лицо Лилли, веснушки у нее на носу, изящный изгиб ее шеи.

– Простите, – сказал он, поднялся на ноги и прошел мимо старика.

– Быстрее возвращайся, – пробормотал тот, лихорадочно моргая. – Представление вот-вот начнется!

Остин уже был на полпути к выходу и даже не обернулся.

По дороге, быстро шагая мимо магазинов и темных, заколоченных зданий, стоявших в центре города, Остин встретил с полудюжины людей, которые шли ему навстречу по другой стороне улицы.

Натянув капюшон на глаза и засунув руки в карманы, он пошел дальше, не поднимая головы. Стараясь не встретиться глазами со встречными, Остин узнал Губернатора, который, подобно экскурсоводу, вел за собой трех незнакомцев, чуть не лопаясь от гордости. Шествие замыкали Брюс и Гейб с автоматами наготове.

– До базы Национальной гвардии всего миля, там никого нет, – рассказывал Губернатор незнакомцам.

Остин никогда их раньше не видел. Губернатор вел себя так, словно они были важными гостями.

– Там остались все припасы и снаряжение, – продолжал он. – Нам все это очень пригодилось. Очки ночного видения, снайперские винтовки, патроны – вы все видели в деле. Без оружия этот город не выстоял бы.

Пройдя еще чуть дальше, Остин лучше разглядел вновь прибывших.

Двое мужчин и женщина казались закаленными, хмурыми и, может, слегка беспокойными. Старший из мужчин – оба были одеты в защитную полицейскую униформу – выглядел суровее, серьезнее и ловчее другого. С волосами песочного цвета, заросший щетиной, он шел рядом с Губернатором. До Остина долетели его слова:

– Похоже, вы тут счастливчики. Куда вы нас ведете? Мы идем на свет. Что там? Бейсбольный матч?

Прежде чем они скрылись за углом, Остин оглянулся и лучше разглядел двух других незнакомцев. На молодом мужчине был полицейский шлем. Казалось, у него были азиатские черты лица, но возраст на таком расстоянии, да еще и в темноте определить было трудно.

Женщина выглядела интереснее. Узкое точеное лицо негритянки скрывалось в тени плаща с капюшоном. Остину показалось, что ей было за тридцать и что она обладала особой экзотической красотой.

На мгновение у Остина промелькнуло плохое предчувствие об этих людях.

– Что ж, незнакомец, – сказал Губернатор, когда они уже скрылись из виду, – похоже, повезло не нам одним. Вы пришли как раз вовремя. Сегодня будет битва…

Остаток разговора развеялся на ветру и потонул в темноте, когда вся группа завернула за угол. Остин вздохнул, отбросил необъяснимый страх и пошел к Лилли.

Через минуту он уже стоял перед ее домом. Поднялся ветер, по улицам полетел мусор. Помедлив, Остин надвинул капюшон на лицо, откинул со лба кудрявую прядь, и повторил про себя все, что хотел сказать Лилли.

Поднявшись на крыльцо, он глубоко вздохнул.

Лилли сидела в старом кресле у окна. На тумбочке рядом с ней горела свеча, кулинарная книга была открыта на странице с описанием лучших южных гарниров. Внезапно раздавшийся стук прервал ее грезы.

Она думала о Джоше Ли Хэмилтоне и перебирала в голове все блюда, которые он мог бы приготовить, если бы остался жив. Тоска и сожаления прогнали у Лилли все желание найти что-нибудь получше консервированного мяса и риса. А еще в тот вечер она думала о Губернаторе.

В последнее время страх, который Лилли испытывала по отношению к этому человеку, стал превращаться в какое-то другое чувство. Она не могла избавиться от воспоминания о том, как Губернатор наказал убийцу Джоша – городского мясника – и приговорил его к ужасной смерти в лапах изголодавшихся ходячих. Стыд смешивался с удовлетворением, когда Лилли снова и снова прокручивала его гибель в своих самых темных мыслях. Мясник получил по заслугам. И возможно – только возможно, – Губернатор был единственным спасением от полного беззакония. Око за око.

– Какого черта?… – проворчала она, вылезая из кресла.

Она босиком подошла к двери. Рваные джинсы-клеш волочились по деревянному полу. На ней был непродуваемый оливковый топ с аккуратным V-образным вырезом, а под ним – спортивный бюстгальтер. На тонкой шее болтались кулоны и бусы. Каштановые волосы были собраны на затылке в свободный узел в духе Брижит Бардо. Ее любовь к экстравагантности – которая зародилась еще в Мариетте, где она частенько заходила в комиссионки и магазины «Армии спасения», – не умирала и в этом чумном мире. В каком-то смысле стиль стал ее оружием, ее защитным механизмом.

Открыв дверь, она увидела стоявшего в темноте Остина.

– Прости, что я никак не отстану, – тихо сказал он, сжимая одной рукой другую, словно боясь вот-вот развалиться на кусочки.

Его узкое лицо скрывалось в тени капюшона, и на мгновение Лилли показалось, будто перед ней стоял другой человек. В глазах парня уже не было той бесцеремонной развязности, которая светилась в них раньше. Лицо его смягчилось, как будто бы сквозь броню пробилась истинная личность Остина. Он посмотрел Лилли в глаза.

– Ты занята?

Она улыбнулась.

– Да, я как раз обсуждала по телефону со своим брокером, как распределить мои миллионы по офшорным хедж-фондам.

– Мне прийти позже?

Лилли вздохнула.

– Это шутка, Остин. Ты помнишь, у людей есть чувство юмора?

Остин печально кивнул.

– Ах… точно. – Он натянуто улыбнулся. – Я сегодня какой-то заторможенный.

– Чем я могу помочь?

– Что ж… Хм…

Оглянувшись, Остин осмотрел темную улицу. Практически весь город переместился на арену, чтобы не пропустить представление. Ветер гонял мусор по пустынным тротуарам и гудел в проводах, создавая жутковатый шум. Всего несколько человек из команды Мартинеса патрулировало баррикаду, держа в руках бинокли и винтовки AR-15. Время от времени луч прожектора скользил по окрестным лесам.

– Я подумал… Ну, знаешь, если ты не очень занята… – запинался Остин, избегая встречаться с Лилли глазами. – Может, ты захочешь… хм… немного потренироваться сегодня?

Лилли подозрительно посмотрела на парня.

– Потренироваться?

Он неловко прочистил горло и опустил глаза.

– Ты же сказала, что можешь показать мне кое-что… дать несколько советов о том, как… ну… обращаться с кусачими, защищаться.

Взглянув на него, она глубоко вздохнула, а затем улыбнулась.

– Минутку – я только возьму пушки.

Они спустились к железнодорожной станции в восточной части города, отойдя как можно дальше от огней и шума арены. По дороге Лилли подняла воротник своей джинсовой куртки: становилось прохладно. Пахло метаном и болотными газами – станция насквозь провоняла гнильем. Лилли разобрала с Остином несколько ситуаций, задавая вопросы и всячески испытывая его. У Остина с собой был девятимиллиметровый «галок» и складной нож, прикрепленный кожаным ремнем к его правому бедру.

– Давай, не стой на месте, – сказала Лилли, пока Остин медленно продвигался вдоль леса, сжимая в правой руке пистолет и держа палец рядом со спусковым крючком.

Они занимались почти час, и Остин уже вошел в раж. Лес пульсировал и гудел ночными звуками – трещали сверчки, скрипели ветки, – и казалось, что за каждым деревом таилась опасность. Лилли шла рядом, держась спокойно, как инструктор по строевой подготовке.

– Нельзя стоять на месте, надо двигаться, но не слишком быстро и не слишком медленно при этом… Просто смотри в оба.

– Дай угадаю… Вот так, да? – слегка раздраженно бросил Остин.

К стволу его пистолета был прикреплен один из глушителей Лилли. Капюшон скрывал лицо парня. Вдоль леса шла высокая железная ограда, которая когда-то защищала от вторжения железнодорожную станцию. Вдоль старых путей, заросших высокой травой, шла забросанная шлаком тропинка.

– Я же говорю, сними капюшон, – сказала Лилли. – Так ты ограничиваешь себе обзор.

Остин последовал ее совету и пошел вдоль деревьев дальше.

– Так?

– Уже лучше. Всегда нужно понимать, что вокруг. В этом ключ. Это важнее, чем то, какое оружие ты используешь или как держишь пистолет или топор. Никогда не упускай из виду то, что творится по обе стороны от тебя. И то, что происходит сзади. В таком случае ты всегда сможешь улизнуть, если потребуется.

– Понял.

– И никогда-никогда-никогда не позволяй окружить себя. Они двигаются медленно, но, если их несколько, они могут взять тебя в кольцо.

– Ты уже это говорила.

– Фишка в том, чтобы всегда знать, в какую сторону бежать при необходимости. Помни, ты всегда быстрее их… Но это не значит, что можно попадать в окружение.

Кивнув, Остин продолжил движение, периодически оглядываясь и замечая все, что происходило вокруг него. В какой-то момент он повернулся и медленно пошел спиной вперед, ища глазами опасные тени.

Лилли наблюдала за ним.

– Убери-ка пистолет на минутку, – сказала она. – Возьми нож. – Остин сменил оружие. – Так, теперь представим, что у тебя не осталось патронов и ты один отстал от группы.

Парень косо посмотрел на девушку.

– Лилли, мы это уже проходили… Раза два.

– Отлично, считать ты умеешь.

– Да ладно тебе…

– Мы пройдем это и в третий раз, так что отвечай на вопрос. Как держать нож?

Вздохнув, он попятился дальше. Гравий шуршал под его ботинками.

– Его нужно держать крепко, лезвием вниз… Я не тупой, Лилли.

– Я и не говорю, что ты тупой. Объясни, почему нож надо держать именно так?

Остин по-прежнему шел спиной вдоль кромки леса, внимание его притупилось, он качал головой.

– Его нужно держать именно так, потому что тогда появляется возможность ударить сверху по черепу ходячего, причем движение должно быть резким.

Лилли заметила, что в стороне, футах в двадцати от тропинки, лежала деревянная палка – кусок пропитанной креозотом шпалы. Лилли молча подошла к ней.

– Продолжай, – сказала она. Быстрым, точным ударом она бросила палку под ноги Остину. – Почему движение должно быть резким?

Тот снова обреченно вздохнул, беззаботно пятясь.

– Движение должно быть резким, потому что есть только один шанс попасть в мозг. – Парень по-прежнему неспешно шел спиной. Приближаясь к куску шпалы, он сжимал в руке нож, не зная о препятствии, лежавшем на тропинке. – Я не идиот, Лилли.

Она усмехнулась.

– О нет, ты настоящий ниндзя. Сегодня ты расправился со всеми ходячими в лесу возле упавшего вертолета. У тебя все под контролем.

– Я не боюсь, Лилли. Я тебе миллион раз говорил, я был…

Он наступил на шпалу.

– Ой! ВОТ ЧЕРТ! – вырвалось у него, когда он упал, подняв облако угольной пыли.

Сперва Лилли рассмеялась, увидев, как Остин сидит на земле, обезоруженный, смущенный, опозоренный. В темноте его глаза вспыхнули, кудри упали ему на лицо. Он был похож на побитого пса. Прекратив смеяться, Лилли почувствовала себя виноватой.

– Прости, прости, – забормотала она, опускаясь рядом с ним на колени. – Я не хотела… – Она дотронулась до его плеча. – Прости, я та еще гадина.

– Ничего, – тихо ответил он, глубоко дыша и не поднимая глаз. – Я заслужил.

– Нет, нет. – Она села на землю рядом с ним. – Ты этого вовсе не заслуживаешь.

Остин посмотрел ей в глаза.

– Не переживай. Ты просто хочешь помочь. И я тебе очень благодарен.

– Да я понятия не имею, чего именно хочу. – Лилли потерла щеку. – Я лишь знаю… что нам нужно быть во всеоружии. Нам нужно… мне претит говорить это… но нам нужно жаждать крови, прямо как чертовым кусачим. – Она посмотрела на Остина. – Только так мы пройдем через все это.

Он задержал на ней свой взгляд. Вокруг них нарастал гул, ночные звуки становились все громче. Издалека, с арены, доносились едва слышные нечеловеческие вопли зрителей, истомившихся в ожидании кровавого зрелища.

Наконец Остин сказал:

– Теперь ты говоришь, как Губернатор.

Лилли посмотрела вдаль и ничего не сказала, прислушавшись к звукам ночного леса.

Облизнув губы, Остин снова посмотрел на нее.

– Лилли, я тут подумал… А что, если нельзя пройти через это? Что, если это навсегда? Что, если нам другого не уготовано?

Лилли задумалась.

– Это не важно. Пока мы вместе… пока готовы пойти на все… мы выживем.

Слова ее на мгновение повисли в тишине. Сами того не заметив, Остин и Лилли придвинулись друг к другу. Ее рука легла на плечо парню, а его ладонь скользнула ей на талию.

Лилли поняла – совершенно внезапно, – что изначально она думала обо всем городе, считала, что все люди должны остаться вместе, но теперь говорила только о них с Остином. Она подвинулась еще ближе, и он наклонился к ней. Лилли показалось, что какая-то ноша упала у нее с плеч, и губы ее оказались в миллиметре от губ Остина. Они готовы были поцеловаться, как вдруг Лилли отстранилась.

– Что это? Боже, что это?

Почувствовав какую-то влагу у него на талии, она посмотрела вниз.

Нижняя кромка толстовки Остина была пропитана кровью, которая ручейками текла на забросанную упавшими листьями землю, черная и блестящая, как смазка. Лезвие ножа выглядывало из дыры в джинсах Остина: при падении оно вошло в мягкие ткани у него на боку. Остин прикрыл рану рукой.

– Черт, – пробормотал он, сжав зубы и смотря на кровь, которая сочилась сквозь пальцы. – Недаром мне показалось, что кто-то меня укусил.

– Пойдем! – Лилли вскочила на ноги и протянула Остину руку, помогая ему подняться. – Покажем тебя доктору Стивенсу.

Полностью ее звали Кристина Мередит Хабен. Она выросла в Кирквуде, в штате Джорджия, и в 1980-х отправилась в Оберлинский колледж изучать телекоммуникации. У нее был внебрачный ребенок, которого она выносила и отдала на усыновление на следующий день после терактов одиннадцатого сентября. В любви ей не везло, она так и не встретила того самого и не вышла замуж, вечно считая себя повенчанной со своей работой старшего продюсера сегмента на одной из крупнейших радиостанций Юга. Она получила три «Эмми», одну «Клио» и несколько наград «Кейбл-Эйс» – и каждая из них вызывала в ней обоснованное чувство гордости, – но никогда не чувствовала, что старшие по должности уважали ее или платили ей столько, сколько она заслуживала.

Но в настоящий момент – на грязном плиточном полу, в сиянии флуоресцентных ламп – все сожаления, страхи, разочарования, надежды и желания Кристины Хабен уже не имели значения, исчезнув в момент смерти. Ее останки лежали на забрызганном кровью и желчью полу, а семнадцать плененных ходячих вгрызались в ее ткани и внутренности.

По шлакоблочной камере эхом разлетались чавкающие звуки жуткой трапезы. Мертвецы раздирали тело Кристины Хабен на мелкие части. В углы комнаты по швам между плитками стекались кровь, спинномозговая жидкость и желчь, которые образовывали многоцветные лужи. Стены были забрызганы алым, свежая кровь покрывала и обезумевших кусачих. Отобранные на основании физических данных, заклейменные в качестве реквизита для гладиаторских боев, в основном они были взрослыми мужчинами. Часть из них по-обезьяньи скорчилась под ярким светом ламп, глодая скользкие кости, которые когда-то составляли часть скелета Кристины Хабен.

В гаражной двери на другом конце комнаты была прорезана пара высоких прямоугольных окон. В левом виднелось узкое, обветренное, усатое лицо, которое с интересом наблюдало за происходящим.

Губернатор стоял в тихом коридоре возле камеры и внимательно смотрел сквозь стекло на трапезу. На лице его не отражалось никаких эмоций, кроме странного удовлетворения тем, что он видел. Его левое ухо было забинтовано после недавней стычки с вновь прибывшими, и боль раздражала его. Он сжал кулаки. Так он собирался с мыслями, вспоминал о своей роли, понимал возложенную на него миссию. Все его сомнения, все запоздалые переживания – и вообще вся человечность, которая еще осталась в нем, – уступили место ярости. Внутри его звучал голос мести, направлявший Губернатора. Теперь он понимал, что есть только один шанс спасти эту пороховую бочку от взрыва. Он знал, что нужно сделать, чтобы…

Шарканье шагов в другом конце коридора прервало его мысли.

Поддерживая Остина, Лилли спустилась по лестнице, завернула за угол и быстро пошла по главному коридору, который разрезал надвое провонявшие шлакоблочные катакомбы гаражей и сервисных центров, расположенные под ареной.

Сперва она не заметила темную фигуру, которая одиноко стояла в дальнем конце коридора и смотрела на что-то сквозь окно в двери камеры. Она была слишком озабочена ранением Остина и старалась правой рукой зажимать его рану, вместе с ним ковыляя в госпиталь.

– Вы только посмотрите, кто пришел, – раздалось в коридоре, когда Лилли с Остином подошли ближе.

– Ой… Здрасте, – неловко сказала Лилли, поддерживая Остина, который все еще истекал кровью. Его ранение не угрожало жизни, но все же выглядело опасным. – Вот, веду его к доктору.

– Надеюсь, противнику повезло меньше, – пошутил Губернатор, и Лилли с Остином помедлили возле помятой двери.

Остин усмехнулся. Длинные кудрявые пряди упали ему на лицо.

– Ничего особенно… Просто царапина… Упал на свой же нож, как идиот. – Он положил руку на рану. – Кровотечение почти остановилось. Все уже в порядке.

Сквозь толстое стекло в коридор проникали приглушенные звуки безумной трапезы. Создавалось такое ощущение, будто бурчал необъятный живот. Заглянув сквозь ближайшее окно в камеру, Лилли заметила мрачную оргию и посмотрела на Остина, который тоже обратил на нее внимание. Они помолчали. Лилли едва осознала происходящее, хотя еще недавно переполнилась бы отвращением при виде такого. Она снова взглянула на Губернатора.

– Смотрю, они получают свою дозу витаминов.

– Здесь ничего не пропадает зря, – пожав плечами, ответил Губернатор и кивнул в сторону окна. – Бедняжка из вертолета умерла у нас на руках… видимо, из-за внутренних повреждений… Так жаль. – Он повернулся к окну и заглянул внутрь. – Теперь они с пилотом служат высшей цели.

Лилли заметила повязку у него на ухе и снова глянула на Остина, который тоже рассматривал пропитанный кровью бинт и искалеченное ухо Губернатора.

– Это не мое дело, – наконец сказал Остин, показывая на ухо, – но вы сами в порядке? Такое впечатление, что вы сегодня тоже пострадали.

– Да это все новенькие, пришли сегодня вечером, – пробормотал Губернатор, не отводя глаз от окна. – Принесли с собой больше проблем, чем мне сначала показалось.

– Точно, я видел вас вместе, – кивнул Остин. – Вы ведь проводили им экскурсию по городу, разве нет? Что случилось?

Обернувшись, Губернатор посмотрел прямо на Лилли, словно это она задала вопрос.

– Я стараюсь вежливо встречать людей, проявлять гостеприимство. Сегодня мы все в одной лодке, верно?

– Безусловно, – кивнула Лилли. – Так в чем заключалась их проблема?

– Оказалось, они были на вылазке. Группа из соседнего поселения. Но намерения у них были не слишком добрососедские.

– Что они сделали?

Губернатор внимательно посмотрел на нее.

– Мне кажется, они хотели попытаться ограбить город.

– Ограбить город?

– Такое сейчас случается повсеместно. Они проникают внутрь, обосновываются, а потом забирают все с собой. Еду. Воду. Одежду.

– Так что случилось?

– Произошла крупная стычка. Я не собирался позволить им обвести нас вокруг пальца. Как бы не так! Одна из них – цветная девчонка – попыталась откусить мне ухо.

Лилли снова переглянулась с Остином, а затем посмотрела на Губернатора.

– Боже… Что творится в этом мире? Эти ребята настоящие дикари.

– Мы и сами дикари, крошка Лилли. Мы просто хотим быть самыми сильными дикарями в округе. – Он глубоко вздохнул. – Я сцепился с главным. Он попытался ответить. В итоге я отрубил ему руку.

Лилли не могла пошевелиться. Противоречивые чувства захлестнули ее, сдавили ей сердце, вспышками засверкали в ее голове – она вспомнила ту пулю, что пробила череп Джоша Хэмилтона.

– Господи Иисусе, – пробормотала она себе под нос.

Губернатор еще раз глубоко и устало вздохнул.

– Стивенс следит, чтобы он остался жив. Может, он что-нибудь нам расскажет. А может, и нет. Но мы теперь в безопасности. Это главное.

Кивнув, Лилли начала было говорить, но Губернатор прервал ее.

– Я никому не позволю напасть на этот город, – сказал он, по очереди встретившись глазами с Лилли и Остином. Капля крови выкатилась из-под повязки на ухе и поползла по его шее. Смахнув ее, он снова вздохнул. – Вы, ребята, для меня важнее всего. Вот так.

Лилли с трудом сглотнула. Впервые с того момента, как она оказалась в этом городе, она почувствовала к этому человеку что-то, кроме презрения. Это, может, было не доверие, но хотя бы искра симпатии.

– Ладно, – сказала она, – пора отвести Остина к доктору.

– Вперед, – ответил Губернатор, устало улыбнувшись. – Подлатайте красавчика.

Приобняв Остина, Лилли помогла парню пойти дальше. Добравшись до угла, она остановилась и оглянулась на Филипа.

– Эй, Губернатор, – тихо сказала она. – Спасибо.

В лабиринте коридоров, ведущих к госпиталю, они наткнулись на Брюса. Крупный темнокожий мужчина целенаправленно шел в противоположную сторону, чеканя шаг. У мускулистого бедра висел пистолет, лицо было напряжено. Заметив Лилли и Остина, он притормозил.

– Эй, ребята, – спросил он густым баритоном, – вы Губернатора не видели?

Лилли объяснила ему, где находится Губернатор, и добавила:

– Сегодня полнолуние, должно быть, не иначе.

Брюс внимательно посмотрел на нее. На лице его отразилось подозрение, глаза сузились. Казалось, он гадал, что именно она знает.

– О чем ты?

Она пожала плечами.

– Кажется, градус безумия повышается с каждой минутой.

– В смысле?

– Не знаю… Какие-то козлы попытались нас ограбить, люди сходят с ума, и все такое.

Брюс, похоже, успокоился.

– А… да… Постоянно творится какое-то дерьмо. Мне пора.

Разминувшись с ними, он поспешил по коридору к камерам с ходячими.

Лилли нахмурилась, наблюдая за ним.

Что-то не сходилось.

Глава девятая

Добравшись до госпиталя, Лилли с Остином обнаружили, что доктор Стивенс занят. Он склонился над полуобнаженным мужчиной, который без сознания лежал на кушетке в дальнем углу комнаты. Мужчина – за тридцать, подтянутый, с волосами песочного цвета и щетиной – был прикрыт полотенцем в районе таза. На правой руке, обрубленной в районе запястья, виднелся пропитанный кровью бинт. Доктор осторожно снимал с плеч мужчины окровавленную и потрепанную защитную экипировку.

– Док? Я привела еще одного пациента, – сказала Лилли, входя в комнату.

Остин ковылял рядом. Бесчувственный мужчина на кушетке не был знаком Лилли, но Остин, похоже, тотчас узнал его и толкнул девушку в бок.

– Это он, – прошептал парень, – тот самый мужик, с которым сцепился Губернатор.

– Что на этот раз? – спросил доктор, отворачиваясь от кушетки и глядя на них поверх очков в тонкой оправе, после чего заметил окровавленные пальцы Остина, прижатые к ребрам. – Веди его вон туда, я сейчас подойду. – Доктор обернулся. – Элис, поможешь нам с Остином?

Медсестра вышла из соседней комнаты-склада с ватой, пластырем и марлей. Одетая в белый халат, с убранными с юного лица волосами, она казалась измотанной. Встретившись глазами с Лилли, она ничего не сказала и поспешила на другой конец комнаты.

Лилли помогла Остину сесть на каталку в противоположном углу палаты.

– Кто этот пациент, док? – спросила Лилли, сделав вид, что ничего не знает, и поддержала Остина. Тот слегка поморщился от боли, но, судя по всему, судьба бездыханного человека на кушетке волновала его больше собственной.

Приблизившись к каталке, Элис осторожно расстегнула молнию на толстовке Остина и принялась осматривать рану.

На другом конце палаты доктор аккуратно продел голову больного в потертый больничный халат, а затем просунул в рукава его руки.

– Кажется, кто-то сказал, что его зовут Рик, но я не уверена.

Лилли подошла к кушетке и с осуждением посмотрела на бесчувственного мужчину.

– А я слышала, что он напал на Губернатора.

Не понимая глаз, доктор скептически поджал губы и принялся возиться с завязками на спине больного.

– И где же, скажи на милость, ты это услышала?

– От самого Губернатора.

Доктор печально улыбнулся.

– Так я и подумал. – Он взглянул на Лилли. – Думаешь, он не лжет, да?

– Что ты имеешь в виду?

Лилли подошла ближе и рассмотрела мужчину на кушетке. Лицо его ничего не выражало, рот приоткрылся. Мужчина едва дышал. Он мог быть кем угодно: мясником, пекарем, кузнецом… серийным убийцей, святым… кем угодно.

– Зачем Губернатору лгать об этом? Какой от этого толк?

Закончив с халатом, доктор осторожно укрыл больного простыней.

– По-моему, ты забыла, что наш бесстрашный лидер вообще-то неисправимый лгун, – спокойно сказал Стивенс, словно бы сообщая время или температуру. Выпрямившись, он взглянул на Лилли. – Это не ново, Лилли. Поищи в словаре слово «социопат». В статье будет его фотография.

– Слушай… Я понимаю, что он не Мать Тереза… Но что, если именно он нам сейчас и нужен?

Доктор внимательно посмотрел на девушку.

– Нужен нам? Правда? Он нам нужен?

Стивенс покачал головой, отвернулся и подошел к монитору пульсоксиметра, установленному на столе рядом с кушеткой. Аппарат не работал, экран был темен. Подсоединенный к двенадцативольтовому автомобильному аккумулятору, он выглядел так, словно упал с грузовика. Стивенс немного покопался в нем и поправил настройки.

– Знаешь, что нам действительно нужно? Нам нужен монитор, который нормально работает.

– Нам нужно держаться вместе, – настаивала Лилли. – Эти люди опасны.

Доктор сердито развернулся к ней.

– Ты что, с ума сошла, Лилли? Помнится, это ты сказала мне, что Губернатор представляет главную угрозу нашей безопасности. Припоминаешь? Что случилось с борцом за свободу?

Лилли сузила глаза. В комнате стало тихо. Элис с Остином почувствовали напряжение, и их молчание только добавило ситуации неловкости.

– Он мог убить нас тогда, но не стал, – сказала Лилли. – Я просто хочу выжить. Почему ты так озлоблен на него?

– Я озлоблен по очень простой причине – вот она! – воскликнул доктор, махнув рукой в сторону бесчувственного мужчины. – Я уверен, что это Губернатор напал на него, а не наоборот.

– О чем ты?

– Я имею в виду, напал сам, без провокации, – кивнул Стивенс. – Губернатор искалечил его.

– Это смешно.

Доктор задумался. Тон его изменился, похолодел. Голос стал ниже.

– Что с тобой случилось?

– Я уже сказала, док. Я просто пытаюсь выжить.

– Думай, Лилли. Зачем этим людям проникать к нам в город с плохими намерениями? Они просто оказались рядом, как и все остальные.

Он посмотрел на лежащего мужчину. Глаза его подрагивали под плотно закрытыми веками – должно быть, он забылся лихорадочным сном. Его дыхание на мгновение участилось, а затем успокоилось вновь.

Молчание затянулось. Наконец с другого конца комнаты голос подал Остин:

– Док, с ним было еще двое – молодой парень и женщина. Вы не знаете, где они? Куда они пошли?

Стивенс просто покачал головой, смотря в пол, и сказал едва ли не шепотом:

– Я не знаю. – Затем он взглянул на Лилли. – Но скажу я вам… не хотел бы я сейчас оказаться на их месте.

Из-за плотно запертой двери в конце пустынного коридора в полуподвальном помещении гоночного трека доносился приглушенный голос. Низкий, хриплый от усталости и дрожащий от волнения, он принадлежал женщине. Двое мужчин, стоявших по другую сторону двери, не могли различить ни слова.

– И так с того момента, как я ее туда посадил, – сказал Брюс Губернатору, который стоял лицом к двери, решительно скрестив на груди руки. – Говорит сама с собой.

– Интересно, – заметил Губернатор.

Чувства его обострились от жестокости, которая витала в воздухе. Гудение генераторов отдавалось во всем его теле. Он чувствовал вонь гнилья и заплесневелой штукатурки.

– Они просто безумцы, – добавил Брюс, покачав блестящей лысой головой и инстинктивно перехватив пистолет руге калибра, пристегнутый к бедру.

– Верно… Как бешеные лисы, – пробормотал Губернатор.

В ухе у него пульсировало, кожу покалывало в предвкушении. Контроль. На задворках его сознания звучал упрямый голос, который все твердил: «Женщин надо контролировать… ими надо управлять… их надо ломать».

На секунду Филипу Блейку показалось, словно часть его души отделилась от тела и наблюдала за всем со стороны, очарованная внутренним голосом, который теперь стал его второй натурой, второй кожей: «Нужно выяснить, что знают эти люди, откуда они, что у них есть и – самое главное – насколько они опасны».

– Дамочка сурова до невозможности, – сказал Брюс. – Она не расколется.

– Я знаю, как ее сломать, – пробормотал Губернатор. – Оставь это мне.

Он глубоко и медленно вздохнул, готовясь к действиям. Он чувствовал опасность. Эти люди могли с легкостью повредить ему – они могли разрушить его сообщество, – а потому нужно было воззвать к той его части, которая умела вредить другим, умела ломать людей, умела доминировать над женщинами. Он даже глазом не повел, просто повернулся к Брюсу и сказал:

– Открывай.

Дверь поднялась на ржавых скрипучих петлях, прикрученных к ее верхнему краю. В дальнем конце камеры связанная женщина дернулась в темноте. Длинные дреды упали ей на лицо.

– Прошу прощения, – сказал ей Губернатор. – Я не хотел врываться.

Луч света, проникший внутрь камеры из коридора, высветил один глаз женщины, который блеснул сквозь просвет в ее дредах. Одним этим глазом она озлобленно глядела на посетителей, подобно гигантам, возвышавшимся в дверном проеме. Свет висевших в коридоре ламп очерчивал лишь их силуэты.

Губернатор сделал шаг вперед. Брюс последовал за ним.

– Похоже, вы тут вели прекрасный, глубокий разговор с… Простите, а с кем вы разговаривали? Хотя забудьте, меня это не волнует. Давайте приступим.

Женщина напоминала диковинного зверя, посаженного в клетку, – темная, гибкая и изящная, как пантера, даже в потрепанной рабочей одежде. Вокруг ее тонкой шеи была обвернута веревка, привязанная к дальней стене. Руки были прикреплены к противоположным углам камеры, кофейного цвета кожа блестела от пота, подобные змеям Медузы горгоны, дреды спускались на плечи и спину. Сквозь волосы она смотрела на жилистого мужчину, который с пугающим спокойствием подошел к ней.

– Брюс, окажи мне услугу, – сказал Губернатор спокойным, деловым тоном работника, который нашел протечку или требующую ремонта яму. – Сними с нее штаны и привяжи ей одну ногу к стене.

Приблизившись к женщине, Брюс исполнил приказание. Женщина сжалась, когда с нее спустили штаны. Брюс же проделал это с твердой уверенностью человека, срывающего пластырь с раны. Затем он отступил назад и принялся разматывать веревку, висевшую у него на ремне, после чего обмотал ее вокруг ноги женщины.

– А другую ногу привяжи вон туда, – велел Губернатор.

Женщина не сводила с него глаз. Она сердито смотрела на него сквозь волосы, и взгляд ее был так пропитан ненавистью, что мог бы прожечь сталь.

Губернатор подошел ближе и начал расстегивать ремень.

– Не ломайся так, девочка, пока не стоит. – Ослабив ремень, он принялся за ширинку. – Ты еще захочешь сохранить энергию.

Женщина посмотрела на него снизу вверх с силой черной дыры, затягивающей внутрь любую материю. Каждую частицу в комнате, каждую молекулу, каждый атом затянуло в черную пустоту ее глаз. Губернатор подошел ближе. Он не реагировал на ее ненависть, словно отводя ее громоотводом.

– Когда закончишь, Брюс… оставь нас, – сказал Губернатор, скользя взглядом по женщине. – Нам нужно будет уединиться. – Он улыбнулся ей. – И закрой за собой дверь. – Улыбка его стала шире. – Скажи-ка мне, девочка, как ты думаешь, сколько времени мне понадобится, чтобы разрушить твою жизнь? Чтобы расшатать твое чувство защищенности? Чтобы совсем затрахать тебя?

Женщина не ответила, лишь еще раз взглянув на него старым как мир затравленным взглядом зверя, готового вступить в смертельную битву.

– Думаю, получаса нам хватит. – И снова улыбка. И тяжелый, змеиный взгляд. Губернатор стоял всего в нескольких дюймах от нее. – Но вообще-то я собираюсь каждый день заниматься этим. И как можно чаще…

Он спустил камуфляжные брюки к лодыжкам. Брюс направился к двери, а Губернатор тем временем бросил штаны на пол. По спине его пробежали мурашки.

Брюс вышел наружу, и дверь захлопнулась. Из-за хлопка женщина снова вздрогнула, но лишь слегка.

Губернатор спустил трусы и громогласно объявил:

– Будет весело.

Над землей. В ночи. В тишине темного города. Поздно вечером. Двое шли бок о бок вдоль разоренных витрин.

– У меня все это дерьмо в голове не укладывается, – сказал Остин Баллард.

Засунув руки в карманы, он брел по старому тротуару и дрожал от холода. Капюшон был надвинут ему на лоб, закрывая кудри, а в глазах стоял ужас от того, что он только что увидел, время от времени искажавший его лицо.

– Та оргия?

Лилли шагала рядом. Ее джинсовая куртка была застегнута на все пуговицы. Она бессознательно обнимала себя руками, как будто надеясь тем самым защититься от холода.

– Да… И еще этот парень с отрубленной рукой. Лилли, что за чертовщина здесь творится?

Она начала было отвечать, как вдруг в отдалении раздались выстрелы из крупнокалиберного оружия. От шума Лилли и Остин вздрогнули. Мартинес с ребятами все еще дежурили на баррикаде, работая ночь напролет и зачищая территорию от единичных кусачих, которых привлек гул, доносившийся ранее с арены.

– Обычные дела, – сказала Лилли, сама себе не веря. – Ты привыкнешь.

– Порой мне кажется, что кусачие – это меньшая из наших проблем. – Остин поежился. – Думаешь, эти люди действительно хотели нас ограбить?

– Кто знает?

– Думаешь, их еще много?

Лилли пожала плечами. Она никак не могла отогнать от себя чувство, будто уже началось что-то опасное и неотвратимое. Как зловещий черный ледник, незаметно двигающийся под ногами, все, казалось, катилось в неизвестность. И впервые с того момента, как Лилли Коул осела в этом маленьком разношерстном сообществе, она почувствовала пронизывающий ее до костей ужас, источник которого она не могла даже определить.

– Не знаю, – наконец сказала она. – Но мне кажется, что еще некоторое время мы можем спать спокойно.

– Честно говоря, я не слишком хорошо сплю с момента Обращения. – В ране кольнуло, и Остин, поморщившись, прижал к ней руку. – Вообще-то я ни разу не проспал всю ночь, с тех пор как все это началось.

– А знаешь, пожалуй, и я тоже.

Они молча прошли еще несколько метров, а потом Остин сказал:

– Можно мне кое-что спросить?

– Валяй.

– Неужели ты и правда встала на сторону Губернатора?

Лилли и сама задавалась этим вопросом. Может, так проявлял себя стокгольмский синдром – странный психологический феномен, когда заложники чувствуют симпатию и начинают сопереживать своим захватчикам? Или она просто проецировала свою ярость и подавленные эмоции сквозь этого человека, словно он был бойцовым псом, неразрывно связанным со своим хозяином? Она знала лишь то, что была напугана.

– Я знаю, что он психопат, – в конце концов сказала она, тщательно выбирая слова. – Поверь мне… В других обстоятельствах… Я бы перешла на другую сторону улицы, чтобы только не встречаться с ним, если бы заметила его в отдалении.

Казалось, Остину этого было недостаточно. Встревоженный, он не мог найти слов.

– Так ты говоришь… что это… все это… из-за того, что настали тяжелые времена? Так?

Лилли посмотрела на Остина.

– Я вот что говорю. Мы знаем, что снаружи, и понимаем, что можем оказаться под угрозой. Может, мы еще ни разу с момента основания города не были в такой опасности. – Она задумалась. – Мне кажется, что Губернатор… не знаю… вышибает клин клином? – Затем она добавила чуть тише и чуть менее уверенно: – Пока он на нашей стороне.

В отдалении снова раздался оружейный залп, и они вздрогнули.

Дойдя до конца главной улицы, где две дороги пересекались под прямым углом, они увидели разбитый железнодорожный переезд. В темноте сломанный указатель и высокая, достающая до плеч трава создавали ощущение, что мир уже пал. Лилли помедлила, собираясь в одиночестве отправиться на север, к своему дому.

– Что ж, в таком случае… – Казалось, Остин не знал, куда деть руки. – Настало время для еще одной бессонной ночи.

Лилли устало улыбнулась ему.

– А знаешь… Пойдем ко мне. Можешь рассказать мне еще какую-нибудь скучную историю о серфинге на городском пляже Панамы. Черт возьми, может, ты так утомишь меня, что я даже засну.

С секунду Остин Баллард выглядел так, словно у него из пальца только что вытащили долго саднившую занозу.

Они устроились на ночь в импровизированной гостиной Лилли среди картонных коробок, обрезков ковров и бесполезного хлама, который оставили после себя прежние безымянные жильцы. Лилли заварила в термосе быстрорастворимый кофе, и они просто разговаривали в свете свечи. Они говорили о детстве – оба они выросли в спокойных пригородах с узкими улочками в окружении скаутских отрядов и воскресных барбекю, – а затем перешли к обсуждению жизни после Обращения, мечтая о том, что сделают, когда и если появится лекарство и все невзгоды окажутся позади. Остин сказал, что, возможно, переедет куда-нибудь в теплые края, найдет хорошую девушку, поселится вместе с ней и будет делать доски для серфинга или что-нибудь такое. Лилли поведала ему о своей мечте стать дизайнером, уехать в Нью-Йорк – если Нью-Йорк еще существует – и сделать себе имя. Ей все больше и больше нравился этот лохматый юноша с добрым сердцем. Она никак не переставала удивляться, каким приятным человеком он оказался, сбросив спесь, и раздумывала, не были ли его игры в плейбоя своеобразным защитным механизмом. Или он просто столкнулся с тем же самым, с чем сталкивался в эти дни любой из выживших, – с каким-то опасным нервным расстройством, которому еще не нашли названия. Несмотря на все эти откровения, Лилли была рада, что Остин составил ей компанию в тот вечер, и они проговорили до рассвета.

В какой-то момент, когда стало уже очень поздно и воцарилось неловкое молчание, Лилли осмотрелась в темной квартире и попыталась вспомнить, куда засунула свой скромный запас выпивки.

– Если мне не изменяет память, у меня, кажется, была припрятана бутылка ликера на крайний случай.

Остин внимательно посмотрел на Лилли.

– Ты уверена, что готова распить ее?

Она пожала плечами, встала с дивана и прошла на другой конец комнаты к стопке ящиков.

– Когда, если не сейчас, – пробормотала она, шаря среди дополнительных одеял, бутылок с водой, патронов, пластыря и дезинфицирующих средств. – А вот и он! – наконец сказала она, обнаружив красивую бутылку со светло-коричневой жидкостью.

Вернувшись, она вытащила пробку.

– За хороший сон этой ночью! – возвестила она и хлебнула ликера, промочив горло.

Лилли села на диван рядом с Остином и протянула ему бутылку. Он снова поморщился от болезненной раны, сделал глоток и скорчился, когда спиртное обожгло ему желудок.

– Боже, да я просто сопляк.

– Ты о чем? Ты не сопляк. Ты молодой парень, участвуешь в вылазках… Постоянно выходишь за границы безопасной зоны. – Она взяла бутылку и глотнула еще раз. – У тебя все будет в порядке.

Он с укором взглянул на нее.

– «Молодой парень»? А ты кто, пенсионерка? Лилли, мне почти двадцать три, – ухмыльнулся он. – Дай-ка мне бутылку.

Сделав очередной глоток, Остин содрогнулся, закашлялся и прижал руку к ране.

– Черт!

Лилли хихикнула.

– Ты в порядке? Принести водички? Нет? – Вытащив бутылку у него из рук, она снова приложилась к ней. – Правда в том, что я гожусь тебе… в старшие сестры. – Она икнула и снова захихикала, прикрыв рот рукой. – Боже, извини.

Остин засмеялся. Боль снова пронзила его тело, и он поморщился.

Еще некоторое время они пили и болтали, пока Остин снова не закашлялся, прижав ладонь к боку.

– Ты в порядке? – Лилли наклонилась и убрала локон с его глаз. – Может, примешь «Тайленол»?

– Я в норме! – отрезал он, а затем мучительно вздохнул. – Прости… Спасибо за предложение, но я воздержусь. – Он дотронулся до ее руки. – Прости, что я такой… слабый. Чувствую себя идиотом… чертовым инвалидом. Как можно быть таким неуклюжим?

Лилли посмотрела на него.

– Заканчивай, а? Ты вовсе не неуклюжий и уж точно не инвалид.

– Спасибо. – Он заглянул ей в глаза и снова прикоснулся к руке девушки. – Спасибо тебе.

На мгновение Лилли показалось, что темнота, окружавшая ее, завертелась в безумном вихре. В груди потеплело, жар волнами распространился по всему телу до самых кончиков пальцев. Лилли захотела поцеловать Остина. Она посмотрела правде в глаза. Ей ужасно хотелось поцеловать этого парня. Хотелось доказать ему, что он не слабак… что он прекрасный, сильный, зрелый мужчина, на которого можно положиться. Но что-то сдерживало ее. Она была не слишком хороша в таких делах. Лилли не строила из себя скромницу – у нее было много мужчин, – но никак не могла решиться. Вместо этого она просто посмотрела на Остина, и выражение ее лица, очевидно, намекнуло ему: внутри нее бушевала буря. Улыбка его исчезла. Он прикоснулся к щеке Лилли. Она облизнула губы, обдумывая следующий шаг и отчаянно желая схватить парня и покрыть поцелуями его лицо.

Наконец Остин прервал неловкое молчание, спросив:

– Ты что, всю ночь собираешься хлебать этот ликер?

Усмехнувшись, Лилли передала ему бутылку, и он хорошенько приложился к ней, влив в себя солидную часть оставшейся выпивки. На этот раз он не поморщился. Он не скривился от боли. Он просто посмотрел на Лилли и сказал:

– Думаю, я должен тебя кое о чем предупредить. – В его огромных карих глазах отразилось смущение, сожаление и, может, даже легкий намек на стыд. – У меня нет презерватива.

Все началось с пьяного хохота. Лилли содрогалась всем телом, взвизгивала и фыркала – она так не смеялась с самого начала эпидемии, – пока в боку не закололо, а на глазах не выступили слезы. Остин не мог не присоединиться к ней и смеялся без остановки, пока не осознал, что Лилли схватила его за ворот толстовки и сказала, что ей нет никакого дела до чертовых презервативов, а затем, не успев и глазом моргнуть, притянула его лицо к своему, и их губы соприкоснулись.

Страсть подпитывалась алкоголем. Они сплелись воедино и принялись двигаться с такой неистовостью, что на пол полетела бутылка, и лампа, стоявшая возле дивана, и стопка книг, которые Лилли собиралась прочитать однажды. Остин скатился с дивана, и Лилли атаковала его, энергично орудуя языком во рту парня. В его дыхании чувствовалась сладость ликера, его мускусный запах сводил с ума. Лилли скользнула рукой к его тазу.

Тянулись минуты. Лилли и Остин купались в жаре, который источали их тела, наружу вырвалось месяцами подавлявшееся желание. Лилли чувствовала прикосновения Остина: он провел рукой по груди у нее под майкой, по мягким бедрам, промеж ног – и лоно ее увлажнилось, она задышала тяжело и быстро, изнывая от желания. Внезапно она поняла, что он снова поморщился от боли в боку, заметила повязку, выглядывавшую из-под задранной до уровня груди толстовки, и отстранилась. Один вид раны разрывал ей сердце – она чувствовала, что сама была в ответе за увечье, и теперь отчаянно желала все исправить.

– Давай-ка, – сказала она, взяв Остина за руку и поднимая его на диван. – Смотри на меня, – прошептала она, когда он лег и попытался перевести дыхание. – Просто смотри.

Она принялась снимать с себя одежду, по одному предмету зараз, не отрывая взгляда от Остина. Он уже расстегивал ремень. Выскользнув из майки, Лилли посмотрела на него блестящими глазами. Она не спешила, аккуратно складывая каждый предмет одежды – джинсы, бюстгальтер, трусики, – и тем самым ошеломляла его, держала в напряжении, пока не осталась в лунном свете полностью обнаженной. Волосы ее в беспорядке падали на лицо, голова кружилась от выпивки и желания. По рукам пробежали мурашки.

Она молча подошла к Остину. Не сводя с него глаз, она села ему на колени. Он громко, чувственно вздохнул, оказавшись внутри девушки. Ощущения были невероятны. Лилли ритмично двигалась вверх и вниз, и перед глазами ее мелькали искры и вспышки. Он выгнул спину и кончил в нее. Теперь он уже не был ранен. Теперь он уже не был просто юнцом, который строил из себя крутого.

Остин кончил первым, и оба они содрогнулись от его оргазма. Затем Лилли дернулась, в кончиках пальцев закололо, покалывание распространилось на все тело и достигло солнечного сплетения, и наконец последовал взрыв. Оргазм обрушился на нее со всей силой, едва не уронив девушку, но она схватилась за длинные, блестящие, кудрявые волосы Остина и обрела удовлетворение в его жарких объятиях. Они вместе упали, не отпуская друг друга и ожидая, пока спокойствие вернется к ним, подобно морскому приливу.

Они долго лежали, обнявшись, и слушали тишину, нарушаемую лишь неровной симфонией их дыхания. Лилли натянула на себя одеяло и неожиданно вернулась к реальности. Виски пронзило болью, которая быстро сконцентрировалась в районе переносицы. Что она наделала? Трезвея, она начинала чувствовать сожаление. Отвернувшись к окну, она наконец начала:

– Остин, послушай…

– Нет. – Он дотронулся до ее плеча и принялся натягивать штаны. – Тебе не нужно этого говорить.

– Чего говорить?

– Не знаю… – пожал плечами он. – Мол, все это неправильно… и не стоит нам злоупотреблять… и что всему виной алкоголь и все такое.

Лилли грустно улыбнулась.

– Я и не собиралась говорить это.

Он посмотрел на нее и усмехнулся.

– Я просто хочу все сделать правильно, Лилли… Мне не хочется давить на тебя.

Она поцеловала его в лоб.

А потом они взялись за уборку: подняли все, что упало с тумбочки, установили на место все лампы, сложили в стопку книги и снова оделись. Ни один из них не нашел других слов, хотя оба сгорали от желания поговорить об этом.

Позже, ближе к рассвету, Остин сказал:

– Знаешь… Кое-что не дает мне покоя… Было кое-что странное в той комнате с ходячими в катакомбах под треком.

Лилли посмотрела на него, в изнеможении опустившись на диван.

– Да?

Остин вздохнул.

– Не хочу нагнетать обстановку, но это и правда не дает мне покоя.

– Что?

– Хм… – Он встретился глазами с девушкой. – В общем… Губернатор, видимо, скормил тем ходячим мертвого пилота и женщину из вертолета. Так?

– Да, думаю так, – кивнула Лилли, не желая думать об этом. – Увы.

Остин закусил губу.

– Так вот, мне вовсе не хочется вспоминать этот ужас, но я никак не могу забыть, что кое-чего там не хватало.

– И чего же?

Парень внимательно посмотрел на Лилли.

– Голов. Голов не было. Куда делись чертовы головы?

Глава десятая

Брюс Аллан Купер стоял возле гаражной двери в полуподвальных помещениях арены. Единственная магниевая лампа, висевшая над ним в железной клетке, неровным светом освещала коридор. Брюс не обращал внимания на звуки, долетавшие до него из камеры, – как у этого мужика вообще получалось так долго работать без остановки? Злобные крики темнокожей девчонки теперь переросли в сдавленные, прерывистые всхлипы.

Мускулистые руки Брюса – толстые, как стволы, – были скрещены на его широкой груди. В памяти у него проносились картинки тех дней до начала эпидемии, когда у них с отцом была заправочная станция. Он и тогда забывал о времени, закопавшись в «Камаро-427» со всеми ее осями и полусферическими камерами сгорания. Теперь он снова потерял счет времени. Он думал о своей девушке Шоне, вспоминал, как подолгу они занимались этим – и воспоминание это грело ему сердце, хотя и нагоняло легкую тоску. Но это… Это было совсем другим.

Он так долго стоял за дверью, что заболели ноги, и теперь Брюс топтался на месте. Мускулистый, похожий на портового грузчика, он весил более двухсот пятидесяти фунтов. Это переходило все границы. Стоять дальше было невозможно.

Последние минут двадцать до Брюса доносилось приглушенное бормотание Губернатора, который провоцировал женщину, терзал ее и насмехался над ней. Бог знает, что он делал с ней теперь.

Обрушилась тишина.

Брюс приложил ухо к двери: какого черта он с ней делал?

В темной камере Губернатор возвышался над обмякшей женщиной. Затянув ремень, он застегнул ширинку. Истерзанное тело пленницы не падало на пол только благодаря веревкам, обернутым вокруг ее кровоточащих запястий. В тишине раздавалось ее тяжелое дыхание, дреды скрывали избитое лицо. С опухших губ капали слезы, сопли и кровь, смешавшиеся в единую субстанцию.

Губернатор отдыхал, смотря на нее. Он чувствовал себя прекрасно: получив удовлетворение, он ощутил прилив сил. Руки саднило. Костяшки были сбиты – избивая женщину, Губернатор не раз и не два заехал кулаками ей по зубам. Он искусно доводил ее до полубессознательного состояния, но в последний момент всегда возвращал ее в чувство выверенной пощечиной или ударом под дых. Стараясь не приближаться к ее рту, он внимательно изучил все остальные впадины на ее теле. Внутри его, казалось, работал мотор, благодаря которому он оставался сильным и жестким и не терял бдительности.

– Ладно… Признаю, – спокойно сказал он ей. – Я немного увлекся.

Она отдувалась, всхлипывала и из последних сил старалась не потерять сознание. Она не могла поднять голову, хотя было очевидно, что ей очень хотелось. Ей очень хотелось что-то ему сказать. Пол под ней был забрызган кровью, длинные дреды в беспорядке свисали на лицо. Футболка из спандекса, разорванная на груди, вся была покрыта дырами. Обнаженная нижняя часть тела – ноги все еще были разведены веревками в разные стороны – блестела от пота. На карамельной коже виднелись темные кровоподтеки и ссадины – дело рук Губернатора.

Губернатор внимательно посмотрел на женщину.

– Но я ничуть не жалею. Каждая минута стала для меня наслаждением. А что насчет тебя?

Ему хотелось проверить, скажет ли она что-нибудь. Тяжело отдуваясь, она издала какой-то сдавленный звук, в котором слились кашель, всхлип и стон. Губернатор улыбнулся.

– Нет? Вот уж не думаю.

Подойдя к двери, он ударил по ней, после чего пригладил длинные черные волосы.

– Мы закончили! – крикнул он Брюсу. – Выпусти меня!

Дверь скрипнула на старых петлях, и в камеру из коридора ворвался резкий свет.

Брюс молча стоял снаружи со спокойствием индейца. Губернатор даже не встретился с ним взглядом. Снова повернувшись к женщине, лежащей на полу, Губернатор наклонил голову, изучая ее. Она была крепким орешком, в этом сомнений не оставалось. Брюс оказался прав. Ничто не могло заставить эту сволочь заговорить. Но теперь – теперь – Губернатор заметил кое-что такое, что неожиданно заставило его содрогнуться от радости. Ему пришлось внимательно вглядеться в пленницу, чтобы убедиться, ведь волосы скрывали ее черты, но звуки все выдавали. Поняв это, Губернатор усмехнулся.

Она плакала.

Губернатор наслаждался этим.

– Не сдерживайся, дай волю слезам, милочка. Тебе нужно выплакаться. Ты это заслужила. Стыдиться тебе нечего. Плачь сколько влезет.

Он развернулся и направился к выходу, но помедлил, услышав кое-что еще. Снова повернувшись к женщине, он наклонил голову. На какой-то миг ему показалось, что он различил какие-то слова. Он прислушался и снова услышал, как она говорила, прерываемая мучительными стонами.

– Я… оплакиваю… не себя, – сказала она в пол, не в силах поднять голову от боли. Ей приходилось глотать воздух, чтобы слова вырывались наружу. – Я… оплакиваю… тебя.

Губернатор удивленно посмотрел на нее.

Она приподняла голову, чтобы взглянуть ему в глаза сквозь занавес из мокрых дредов. Ее коричневое лицо было покрыто слизью и кровью, слезы катились по опухшим щекам, взгляд пронизывал Губернатора насквозь. На миг на ее точеном оскорбленном лице отразилась вся боль, и отчаяние, и злоба, и тоска, и безнадежность этого жестокого чумного мира – и в мгновение ока все это уступило место чистой, неодолимой ненависти, оставив на лице лишь маску животного инстинкта убийцы.

– Я обдумываю все, что сделаю с тобой, – очень ровно, практически спокойно сказала она, – и плачу из-за этого. Мне страшно.

Губернатор улыбнулся:

– Как мило. Отдохни – хотя бы немного. Позже придет парень, чтобы привести тебя в порядок. Может, он тебя подлатает. Может, и сам немного позабавится. Но главное – он подготовит тебя к тому моменту, как я вернусь. – Он подмигнул. – Мне просто хочется, чтобы тебе было чего ожидать. – Развернувшись, он помахал ей через плечо. – Увидимся.

Он вышел из камеры.

Дверь захлопнулась с металлическим звуком.

Всходило солнце. Губернатор направлялся домой.

Пахло свежестью – плодородной землей и клевером. Золотистый свет и легкий ветерок весеннего утра в Джорджии уносили прочь весь мрак катакомб. По дороге Губернатор отбрасывал свою жесткость и постепенно входил в образ благосклонного городского лидера. Заметив несколько ранних пташек, он по-соседски махнул им, пожелав прохожим доброго утра с бодрой улыбкой городского констебля.

Теперь он шел пружинистой походкой, чувствуя себя хозяином в своем маленьком королевстве. Мысли о том, чтобы ломать женщин и доминировать над ними, отступали на второй план и снова прятались в дальних уголках его сознания. Уже слышен был грохот грузовиков, гвозди с шумом входили в дерево – Мартинес с командой укрепляли новые секции баррикады.

На подходе к своему дому Губернатор наткнулся на женщину с двумя детьми. Мальчишки носились из стороны в сторону.

Ухмыльнувшись, Губернатор уступил им дорогу.

– Доброе утро, – кивнув, сказал он матери.

Не спуская глаз с потомства, женщина – солидная дама из Огасты – прикрикнула на мальчиков:

– Ребята, ради бога! Я же сказала, не бегайте! – Повернувшись к Филипу, она смущенно улыбнулась: – Доброе утро, Губернатор.

Сделав еще несколько шагов, Губернатор заметил Боба, который устроился на тротуаре.

– Боб, ради бога, – сказал Филип, подходя к оборванцу, сидевшему под навесом рядом с подъездом Губернатора. – Поешь. Я не могу смириться с тем, что ты вот так бедствуешь. Мы покончили с бартерной системой, тебе просто дадут что-нибудь.

Боб прочистил горло и рыгнул.

– Ладно… хорошо… Лишь бы только не гневить «мамочку».

– Спасибо, Боб, – сказал Губернатор, направляясь к себе. – Я о тебе беспокоюсь.

Боб пробормотал что-то вроде:

– Какая разница…

Губернатор зашел в здание. На лестничной клетке с громким жужжанием летала огромная синяя муха. В коридорах было тихо, как в пустых гробницах.

В квартире Губернатора ждала мертвая девочка, которая скорчилась на полу гостиной и пустым взглядом смотрела на грязный ковер, тихонько хрипя. Вокруг нее распространялось зловоние. Губернатор подошел к девочке, движимый любовью.

– Знаю, знаю, – нежно сказал он. – Извини, что я так поздно… или рано – это уж как посмотреть.

Она неожиданно зарычала – скрипучий рев вырвался из нее, подобно визгу обезумевшей от боли кошки, – вскочила на ноги и напрыгнула на него.

Губернатор сильно ударил ее тыльной стороной ладони, и девочка отлетела к стене.

– Веди себя прилично, черт тебя дери!

Пошатнувшись, она посмотрела на него своими молочно-белыми стеклянными глазами. На ее мертвенно-бледном лице промелькнуло что-то вроде страха. Ее безгубый зияющий рот дрогнул, и из-за этого она вдруг показалась робкой и послушной. При виде этого Губернатор смягчился.

– Прости, дорогая. – Ему стало интересно, голодна ли она. – Почему ты не в духе в последнее время? – Он заметил, что ее кормушка была перевернута. – Нечего поесть?

Подойдя ближе, он поставил кормушку на место, снова засунув туда отрубленную ногу.

– Тебе следует быть осторожнее. Если ты еще раз перевернешь кормушку, она может укатиться далеко, туда, где тебе будет ее не достать. Я тебя не так воспитывал.

Он заглянул в кормушку. Содержимое быстро разлагалось. Отрубленная нога раздулась, как воздушный шар, и посинела. Покрытые плесенью, источающие неописуемую вонь, от которой буквально слезились глаза, части тела плавали в густой, вязкой субстанции, прекрасно знакомой любому патологоанатому: желтая, похожая на желчь слизь была явным признаком того, что разложение вступило в активную фазу – что все личинки и мухи расползлись, оставив после себя лишь сохнущую белковую массу.

– Ты ведь этого не хочешь, так? – спросил Губернатор у мертвой девочки, с отвращением доставая из ведра опухшую, почерневшую ногу. Сжав ее двумя пальцами, как клещами, он бросил кусок маленькой твари. – Вот… Ешь.

Девочка мгновенно подскочила к ноге и встала возле нее на четвереньки, по-обезьяньи выгнув спину. Похоже, вкус ей не понравился.

– Ф-Ф-ФУ! – фыркнула она и выплюнула непрожеванный кусок.

Губернатор грустно покачал головой и, развернувшись, направился в столовую, на ходу ругая девочку.

– Видишь… Ты перевернула кормушку, и еда испортилась. Другой нет. – Понизив голос, он чуть слышно добавил: – Я вообще не понимаю, как это можно есть – даже в свежем виде… Правда.

Он упал в свое огромное кресло, которое скрипнуло под его весом. Глаза закрывались, суставы ныли, в паху саднило от долгого напряжения. Откинувшись на спинку, Губернатор вспомнил тот единственный раз, когда он попробовал пищу Пенни.

Это случилось месяца три назад. Было поздно. Губернатор напился и пытался успокоить мертвое дитя. Все произошло практически мгновенно. Он просто взял кусок человеческого пальца – так и не вспомнив, кому именно он когда-то принадлежал, – и сунул его в рот. В известной шутке не оказалось ни доли правды: на вкус мясо даже отдаленно не напоминало куриное. Оно отдавало горечью и металлом – медью, как кровь, – и походило при этом на очень жесткую, очень зернистую тушенку. Губернатор сразу же выплюнул его.

Среди гурманов бытует мнение, что самая вкусная, самая сочная, самая приятная еда близка по генетической структуре к ее конечному потребителю. Отсюда и любовь восточных культур к экзотическим блюдам вроде мозгов и всяческих желез шимпанзе. Но Филип Блейк точно знал, что это мнение было ошибочным: люди на вкус были редкостной дрянью. Может, если должным образом приправить сырое мясо и органы – сделать, так сказать, татарский бифштекс из человечины, – вышло бы сносно, но Губернатор пока не нашел в себе сил на эксперименты.

– Я раздобуду тебе еще еды, милая, – мягко сказал он девочке, которая осталась в соседней комнате.

Расслабившись в кресле, он прислушался к булькающим звукам, доносившимся с другого конца темной столовой. В квартире слышалось тихое шипение аквариумов, подобное белому шуму или помехам неработающей телевизионной станции.

– Но сегодня папочка устал, ему нужно поспать… поэтому придется подождать, дорогая… пока я не проснусь.

Он заснул под ровное бульканье аквариумов и не заметил, сколько прошло времени, как вдруг стук прервал его дрему. Вздрогнув, Губернатор выпрямился в кресле.

Сперва он решил, что в соседней комнате расшумелась Пенни, но вскоре стук повторился, на этот раз громче. Стучали в заднюю дверь.

– Кого там принесло… – пробормотал он, идя по квартире.

Губернатор открыл заднюю дверь.

– Что?

– Вот, принес все по вашей просьбе, – сказал Гейб, стоявший на пороге с заляпанным кровью металлическим контейнером в руках.

Мощный охранник казался угрюмым и раздраженным и то и дело оглядывался через плечо, как будто бы не был уверен в хорошем приеме. Коробка из-под патронов, вывезенная с гвардейской базы, прекрасно служила в качестве контейнера для органов. Гейб взглянул на Губернатора.

– Двое с вертолета. – Он моргнул. – О… я еще кое-что туда положил. – Он снова моргнул. – Не знаю, понадобится ли вам. Просто выкиньте, если в этом нет нужды.

– Спасибо, – буркнул Губернатор и взял контейнер. Металл был теплым и липким от крови. – Дай мне поспать, ладно? Не пускай сюда никого.

– Хорошо, шеф.

Развернувшись, Гейб быстро спустился с лестницы, с радостью избавившись от своей ноши.

Губернатор закрыл дверь, повернулся и направился обратно в столовую.

Пенни ринулась к нему, когда он проходил мимо, и натянула цепь. Хрипя, она простирала худые мертвые ручонки к контейнеру. Она чуяла запах мертвой плоти. Глаза ее, как огромные серебряные монеты, были прикованы к ящику.

– Нет! – осадил ее Губернатор. – Это не тебе, дорогая.

Она хрипела и рычала.

Губернатор помедлил.

– Хотя… ладно… Погоди-ка.

Поразмыслив, он с любопытством поднял крышку и заглянул в контейнер. В больших полиэтиленовых пакетах лежали влажные и мясистые куски тел. Увидев один из них – отрубленную человеческую руку, неестественно изогнутую, как мороженая рыба, – Губернатор усмехнулся.

– Думаю, можешь полакомиться вот этим. – Он вытащил руку, которая когда-то принадлежала захватчику по имени Рик, и бросил ее девочке. – Так ты хоть немного посидишь спокойно, и я смогу вздремнуть.

Мертвая девочка набросилась на кровоточащий обрубок и принялась громко чавкать, черными зубками разгрызая хрящи, как куриные кости. Оставив ее одну, Губернатор унес контейнер за угол, в столовую.

В тускло освещенной комнате он достал из мешков два других предмета.

– Ребята, у вас гости, – сказал он кому-то, кто был скрыт в тени, а затем опустился на колени и вытащил из пластикового пакета отрубленную женскую голову, с которой капала мозговая жидкость. Голова принадлежала женщине по имени Кристина. На лице – которое теперь опухло и стало упругим, как тесто, – застыло выражение чистейшего ужаса. – Точнее, новые соседи.

Открыв крышку пустого аквариума, придвинутого к дальней стене, он погрузил в жидкость голову продюсера новостей.

– Составьте друг другу компанию, – сказал он мягко, почти нежно, погружая в мутную воду соседнего аквариума вторую голову, принадлежащую пилоту.

Губернатор вздохнул. Где-то недалеко, не умолкая, жужжала невидимая муха.

– Я просто валюсь с ног.

Вернувшись к креслу, он опустился в него с усталым и довольным вздохом.

В другом конце комнаты тихо булькали двадцать шесть аквариумов, в каждом из которых было как минимум две – а в некоторых по три или по четыре – оживших человеческих головы. Журчали фильтры, тихо гудели лампы. Каждый аппарат был подсоединен к толстому, как анаконда, кабелю, который шел вдоль плинтуса и в углу комнаты поднимался к генератору на крыше здания.

Заточенные в зеленоватые сосуды с водой мертвенно-бледные, бесцветные лица подергивались, словно их мимикой управлял скрывавшийся в тени кукловод. Тонкие и испещренные венами, как сухие древние листья, веки поднимались и опускались с произвольными интервалами, замутненные катарактой глаза вбирали в себя все тени и отражения, поблескивавшие в воде. Темные рты то и дело открывались, то тут, то там зияя чернотой за стеклянной стеной огромных аквариумов. Губернатор уже двенадцать месяцев собирал эти головы с энтузиазмом музейного куратора. Он выбирал их инстинктивно, поддерживая загадочный эффект, который производили эти мертвые лица.

Губернатор откинулся в кресле. Подножка со скрипом поднялась. Расслабившись, он принялся рассматривать множество лиц, чувствуя, как на него обрушивалась усталость. Он едва заметил новую голову – голову женщины, которая однажды была блистательным продюсером сегмента на радио WROM компании «Фокс» в Атланте, а теперь пускала пузыри своим бесчувственным ртом. Губернатор видел только целое, только общность всех лиц – общее представление обо всех этих случайных жертвах.

Крики той тощей черной девчонки из подвальной камеры до сих пор стояли у него в ушах. Та часть Губернатора, которая не могла принять такое отвратительное поведение, по-прежнему ныла и осуждала его где-то на задворках сознания. «Как ты мог учинить такое другому человеку?» Он, не отрываясь, смотрел на головы. «Как хоть кто-нибудь может учинять такое другому человеку?» Он еще внимательнее вгляделся в бледные, размытые силуэты.

Тошнотворный ужас, застывший на всех этих беспомощных лицах, страстно желавших избавления, которому не суждено было наступить, был таким бледным, таким мрачным, таким пугающе своевременным, что он снова каким-то образом проник в мысли Филипа Блейка, очищая его. Каким-то образом он прижигал его израненную психику жестокостью реального мира. Он прививал его от сомнений, от раздумий, от сострадания, от сопереживания. Так, в общем-то, мог кончить любой из нас: остались бы только головы, навеки заключенные в аквариумах. Кто знает? Это была неизбежная крайность, постоянное напоминание о том, что ждет любого, кто хотя бы миллисекунду был слаб. Головы символизировали старого Филипа Блейка. Слабого, робкого человека… вечного жалобщика. «Как ты мог сотворить столь ужасную вещь? Как хоть кто-нибудь может творить такое?» Он смотрел на головы, которые воодушевляли его, давали ему сил, заряжали его энергией.

Голос его стал низким, и он неразборчиво пробормотал:

– Пятьдесят семь каналов, а смотреть нечего.

«Как?…»

«Ты?…»

«Мог?…»

Не обращая внимания на внутренний голос, Губернатор погружался в дрему, смотря на двигавшиеся губы, которые дергались, пускали пузыри и застывали в безмолвном подводном крике. «…Как?…» Он проваливался в сон. Смотрел. Впитывал. Перед глазами начали мелькать обрывки сновидений – кошмары вклинивались в реальный мир, – и вот он уже бежал по темному лесу. Он пытался кричать, но голос не слушался. Он открывал рот и безмолвно орал. Из горла не вылетало ни звука – лишь пузыри, которые устремлялись в черноту и исчезали из вида. Он неподвижно стоял в самой чаще. Кулаки были сжаты, кипящая ненависть рвалась наружу и выливалась через рот. Сжечь все дотла. Сжечь. Разрушить. Разрушить все. Сейчас же. Сейчас. СЕЙЧАС!

Через некоторое время Губернатор резко проснулся. Он не сразу понял, что было за окном – день или ночь. Во сне ноги скатились с подножки, шея ныла из-за неудобного подголовника.

Поднявшись, он направился в ванную и привел себя в порядок. Стоя перед зеркалом, он слышал низкое рычание мертвой девочки, прикованной к стене в соседней комнате. Заводной будильник на комоде показывал практически полдень.

Губернатор чувствовал себя отдохнувшим. Сильным. Впереди его ждал тяжелый день. Воспользовавшись пемзой, он вычистил из-под ногтей кровь черной дамочки. Умывшись, он переоделся в свежую одежду и наскоро позавтракал кукурузными хлопьями с сухим молоком и подогретым на горелке быстрорастворимым кофе, а затем бросил Пенни новый кусок из стального контейнера.

– Папочке пора на работу, – бодро сказал он девочке, направляясь к двери, после чего взял пистолет и рацию, которая заряжалась у входа. – Люблю тебя, дорогая. Веди себя хорошо, пока я не вернусь.

В коридоре он связался по рации с Брюсом.

– Встретимся на треке, – сказал он в микрофон, – над служебным входом.

Не дожидаясь ответа, он отключился.

Через десять минут Губернатор уже стоял на верхней площадке грязной лестницы, которая вела в мрачный лабиринт подземных пещер. Небо над треком выглядело угрожающе, день был серым и ветреным.

– Привет, шеф, – сказал лысый здоровяк, подходя к лестнице со стороны парковки.

– Где тебя черти носили?

– Простите, я сразу пришел.

Губернатор оглянулся и заметил несколько прохожих. Он понизил голос.

– Как там женщина?

– Все еще говорит сама с собой. Как по мне, эта сучка совсем спятила.

– Ее привели в порядок?

– Да, вполне. К ней заходил Альберт. Он осмотрел ее, дал ей еды… к которой она не притронулась. Кажется, немного попила – и только.

– Она не спит?

– Нет. Насколько я знаю. Я проверял ее около часа назад.

– И как ее… расположение духа?

– Что?

Губернатор вздохнул.

– Расположение духа, Брюс. Настроение. Какого черта она там делает?

– Не знаю, – пожал плечами Брюс. – Просто смотрит в пол, разговаривает с голосами в своей голове. – Он облизал губы. – Можно я вас кое о чем спрошу?

– О чем?

– Она вам что-нибудь рассказала? Дала какую-то информацию?

Губернатор провел пальцами по длинным волосам.

– Я ее ни о чем не спрашивал… поэтому ей и рассказывать мне нечего, так ведь?

Нахмурившись, Брюс посмотрел на него.

– Вы ее ни о чем не спрашивали?

– Верно.

– Могу я спросить почему?

Губернатор посмотрел вдаль, на клубы выхлопных газов, испускаемых бульдозером, который окапывал баррикаду. Рабочие укрепляли последние секции, слышался рев моторов и стук молотков.

– Все впереди, – задумчиво ответил он. – Кстати… У меня для тебя задание. Куда посадили молодого?

– Азиата? Он на уровне Б, в складском помещении рядом с госпиталем.

– Переведи его в камеру по соседству с женщиной.

Брюс нахмурился сильнее, морщины покрыли его лысину.

– Хорошо, но… вы хотите, чтобы он слышал, что происходит за стенкой?

Губернатор холодно улыбнулся ему.

– А ты не совсем тупой, Брюси. Я хочу, чтобы этот парень услышал все, что я сотворю с той бабой сегодня ночью. Тогда один из них заговорит. Поверь мне.

Брюс хотел было ответить, но Губернатор развернулся и пошел прочь, не сказав больше ни слова.

Тем утром в тишине пыльной квартиры Лилли и Остин смогли урвать по несколько часов беспокойного сна. Когда около часа дня они наконец проснулись, веселая атмосфера предыдущей ночи сменилась целой серией неудобных разговоров.

– Ох… прости, – сказал Остин, открыв дверь в ванную и обнаружив Лилли сидящей на унитазе в футболке Технологического института Джорджии. Трусики девушки были спущены до лодыжек. Остин тотчас отвернулся.

– Ничего, – ответила она. – Дай мне минутку-другую. А потом ванная в твоем распоряжении.

– Само собой, – пробормотал он, засунув руки в карманы и выходя в коридор.

Раньше тем же утром он задремал на полу гостиной, завернувшись в одеяло из грузовика, а Лилли заснула на сломанном диване в спальне. Остин крикнул ей из коридора:

– У тебя сегодня будет время, чтобы преподать мне очередной урок?

– Ты совсем себя не жалеешь, – ответила Лилли из ванной, нажав на кнопку смыва и приведя себя в порядок перед зеркалом. Выйдя в коридор, она добродушно ткнула Остина в плечо. – Может, подождем, пока твоя рана хоть немного затянется?

– А какие у тебя планы на вечер?

– На вечер?

– Я мог бы приготовить ужин, – объяснил парень, простодушно блеснув глазами.

– О… хм… вот это да.

Лилли ужасно хотелось ответить правильно. Она не желала терять друга в лице Остина. Противоречивые чувства терзали ее, пока она подбирала слова. Она чувствовала себя одновременно ближе к нему и странным образом дальше. Но правда заключалась в том, что она не могла не обращать внимания на свои чувства к этому лохматому юноше. Он был добрым, смелым, верным и – она могла себе в этом признаться – прекрасно занимался любовью. И все же, что она на самом деле о нем знала? Что вообще люди знали друг о друге в этом перевернутом с ног на голову обществе? Был ли Остин из тех старомодных мужчин, которые считали, что секс скрепляет сделку? И, если так, почему Лилли не могла просто пойти на поводу своих нежных чувств к нему? Что с ней было не так? Ответ был расплывчатым: страх, самосохранение, вина, ненависть к себе – она никак не могла определиться. Но кое-что Лилли знала наверняка: она не была готова к отношениям. Не сейчас. А по взгляду этого молодого парня она понимала, что он был уже на полпути к ним. Наконец Лилли сказала:

– Позволь мне… подумать об этом.

Казалось, Остин был подавлен.

– Лилли, это просто ужин… Я не прошу тебя выбирать мебель.

– Я понимаю… Мне просто… Мне нужно это обдумать.

– Я что-то сделал не так?

– Нет. Вовсе нет. Дело не… – она помедлила. – Дело не в…

Остин усмехнулся.

– Только не говори «дело не в тебе, дело во мне».

– Ладно, прости, – рассмеялась она. – Я просто хочу сказать… что мне нужно время.

Остин слегка поклонился Лилли.

– Ради бога, миледи… Я дам вам время и пространство.

Он зашел в гостиную и забрал оттуда пистолет, куртку и рюкзак, после чего Лилли проводила его до двери.

Они вышли на улицу.

– Похоже, надвигается шторм, – сказал Остин, посмотрев на темные облака.

– Точно, – ответила Лилли. Стоило ей сощуриться от серого света дня, как вернулась головная боль.

Парень спустился на несколько ступенек, и вдруг Лилли нежно потянула его за руку.

– Остин, погоди. – Она пыталась найти слова. – Прости… Я веду себя нелепо. Мне просто хочется продвигаться небольшими шагами. То, что случилось ночью…

Остин взял девушку за руки, заглянул ей в глаза и сказал:

– То, что случилось ночью, прекрасно. И я не хочу все запороть. – Выражение его лица смягчилось. Он провел рукой по волосам Лилли и прикоснулся легким поцелуем к ее лицу. Он не лукавил и не обманывал ее. Он просто невероятно нежно поцеловал ее в висок. – Хочешь узнать правду? – Он посмотрел ей в глаза. – Ты стоишь того, чтобы ждать.

Сказав это, он спустился с крыльца и ушел прочь, в надвигавшийся шторм.

Дождь налетел волнами после обеда. Мартинесу пришлось отложить последние работы по укреплению северо-западного угла баррикады и переместиться вместе с командой под навес заброшенной железнодорожной станции. Там все рабочие стояли, курили, наблюдали за стихией и не спускали глаз с северной кромки леса.

В последние несколько недель в зарослях и болотах, скрывавшихся за островками белых сосен, стало появляться больше ходячих. Теперь дождь, обрушившийся с небес, омывал лес и окрестные луга. То и дело слышались раскаты грома, трещины молний раскалывали горизонт. Шторм был неистовым, библейским по масштабу и силе, и Мартинес нервничал. Скрутив сигарету без фильтра, он резкими затяжками выкурил ее, смотря на грозу. Нервотрепки ему совсем не хотелось.

Но именно в этот момент она вырулила из-за угла в форме Лилли Коул. Девушка бежала по парковке, держа над головой джинсовую куртку, чтобы не промокнуть под дождем. С обеспокоенным лицом она, запыхавшись, влетела под крышу и принялась стряхивать капли с одежды.

– Боже, ну и буря, – выпалила она.

– Привет, Лилли, – ответил Мартинес, гася сигарету о тротуар.

Отдышавшись, Лилли осмотрелась по сторонам.

– Как дела?

– Дела идут.

– Что с нарушителями?

– С кем?

– С незнакомцами, – уточнила Лилли, протирая лицо. – С теми… которые пришли накануне?

– А что с ними? – Мартинес пожал плечами, нервно оглянувшись на своих подручных. – Я ничего не знаю.

– Разве их не допрашивали? – Лилли посмотрела на Мартинеса. – В чем дело?

Он подозрительно взглянул на нее.

– Ты не должна была об этом узнать.

– О чем?

Мартинес приобнял ее и увел прочь от рабочих, к дальней кромке навеса. Дождь теперь лил ровно, и низкий гул шторма заглушал их беседу.

– Слушай, – сказал Мартинес, тщательно подбирая слова, – это не имеет к нам отношения. Мой тебе совет – держись от этого подальше.

– Да в чем, черт возьми, дело? Я просто спросила.

– Губернатор не хочет, чтобы люди волновались из-за этого, он предпочитает, чтобы все было тихо.

Лилли вздохнула.

– Я не волнуюсь, мне просто любопытно, выяснил ли он что-нибудь.

– Я не знаю и не хочу знать.

– Какого черта с тобой происходит?

Внутри Мартинеса вспыхнул гнев, который тотчас пронизал все тело. Во рту пересохло. Ему захотелось придушить эту назойливую девчонку. Он схватил ее за плечи.

– Слушай. У меня полно проблем, неужели мне придется разбираться еще и с этим дерьмом?! Не лезь туда. Пусть все идет своим чередом!

Лилли вырвалась из его рук.

– Эй, дружище! Полегче. – Она потерла плечо. – Понятия не имею, какая муха тебя укусила. Найди себе другого козла отпущения.

Мартинес посмотрел на нее, глубоко дыша.

– Ладно, слушай. Прости. У нас здесь действует принцип минимальной осведомленности. Губернатор знает, что делает. Если он решит чем-нибудь с нами поделиться, мы об этом узнаем.

Отмахнувшись, Лилли развернулась и вышла из-под навеса, бормоча:

– Да какая разница…

На глазах Мартинеса она растворилась в дождливой пелене.

– Он знает, что делает, – едва слышно повторил он, словно пытаясь убедить в этом самого себя.

Глава одиннадцатая

Дожди без остановки поливали юг центральной Джорджии практически три дня. Погода изменилась только к середине недели, когда затопленным оказалось все вплоть до восточного побережья. Земля в окрестностях Вудбери пропиталась влагой, тут и там виднелись лужи и ямы, заполненные жидкой грязью. Незасеянные поля к югу от города скрылись под толщей воды, и дозорные на стене стали замечать группы ходячих, которые выходили из леса и падали в грязную жижу, карабкаясь друг на друга, подобно гигантским блестящим пиявкам. Пулеметчики, занимавшие позиции в северо-восточном и северо-западном углах баррикады, как будто бы стреляли по рыбам в аквариуме. Но помимо этого шумного и мрачного занятия, которое Губернатор теперь называл «уборкой мусора», в городе Вудбери целую неделю царило жутковатое спокойствие. В общем-то, только к концу этой недели Лилли заметила, что кое-чего не хватало.

До этого момента она держалась тише воды, ниже травы, практически все время проводя дома и следуя указанию Мартинеса не распространяться о наличии незнакомцев в городе. Она читала, смотрела на дождь, размышляла и бессонными ночами ломала голову о том, что делать с Остином. В четверг он появился у нее на пороге с бутылкой вина, которую стащил со старого склада в здании суда, и букетом цветов, сорванных у почты. Лилли была так тронута этим, что позволила парню войти, но настояла на том, чтобы он не касался темы их отношений и всячески избегал любого упоминания той ночи, когда они перешли черту. Казалось, он был рад просто провести с ней время. Они уговорили всю бутылку, играя в «Пикчинари»[12] – и в какой-то момент Остин так рассмешил Лилли, что она прыснула: нарисовав какую-то яичницу, парень, как оказалось, имел в виду свой мозг под действием наркоты. Остин ушел лишь тогда, когда сквозь щели в заколоченных окнах стали пробиваться первые лучи восходящего солнца. На следующий день Лилли пришлось признать, что парень ей нравился, несмотря на обстоятельства, и, может быть – только может быть, – она готова была рассмотреть его предложение.

Затем наступило утро воскресенья. Прошла ровно неделя с той судьбоносной ночи. Лилли проснулась затемно. Что-то неясное всю неделю беспокоило ее, хотя она этого и не осознавала, и по какой-то причине – то ли ей что-то приснилось, то ли что-то наконец просочилось сквозь ее бессознательное – беспокойство обрушилось на нее именно в этот момент, этим утром, ударив, как молоток, прямо промеж глаз.

Вскочив с кровати, она ринулась в другой конец комнаты и быстро раскрыла папку, которая лежала на самодельном столе из двух шлакоблоков и фанеры, начав с остервенением перелистывать страницы.

– О нет… Нет, нет, нет, – чуть слышно бормотала она, проверяя календарь.

Почти год она дотошно фиксировала каждый день. По многим причинам. Ей хотелось знать, куда выпадают праздники, хотелось замечать, когда сменяются сезоны, и главное – ей хотелось сохранить хоть частицу старого порядка, нормальной, цивилизованной жизни. Ей хотелось ощущать, как течет время, хотя в эту мрачную эру многие сдались и уже не могли отличить День деревьев от Йом-Киппура.

Увидев число, она со вздохом захлопнула календарь.

– О черт… Вот дерьмо… Черт… – бормотала она, пятясь от стола и оглядываясь, словно пол готов был уйти у нее из-под ног.

Она беспокойно обошла комнату по кругу. Мысли разбегались и сталкивались друг с другом. Не может быть, чтобы уже наступило двадцать третье. Не может быть. Ей все это кажется. Это просто паранойя. Но разве она могла быть уверена? Как хоть кто-то мог быть уверенным хоть в чем-то в этом чертовом чумном мире? Она должна была найти способ расслабиться, доказать себе, что это просто страхи. Внезапно она замерла на месте и придумала.

– Ладно!

Щелкнув пальцами, Лилли подскочила к стоявшему в углу старому, побитому металлическому гардеробу, в котором она хранила одежду, оружие и патроны. Она вытащила джинсовую куртку, два «руг ера» руге калибра, глушители к ним и пару изогнутых рожков по двадцать пять патронов в каждом. Надев куртку, она прикрутила глушители к стволам и засунула пистолеты за ремень. Дополнительные магазины она положила в карман, после чего глубоко вздохнула, подняла воротник и вышла на улицу.

В предрассветной прохладе из ее рта вылетали клубы пара. Город еще спал, солнце только начало появляться из-за верхушек деревьев на востоке, простирая свои теплые лучи к клочьям тумана в низинах. Лилли перешла дорогу и по узкому тротуару быстро пошла в сторону заброшенной почты.

За зданием почты – по другую сторону южной стены, за границей безопасной зоны – стояла разграбленная аптека. Лилли нужно было попасть в эту аптеку – всего на минутку, – чтобы выяснить, сошла она с ума или нет. Была только одна проблема.

Аптека была за стеной, а после затяжных дождей ходячих стало гораздо больше.

В тускло освещенном подвале гоночного трека из-за последней слева гаражной двери до Брюса доносились характерные удары.

Он подготовился к зрелищу, наклонился, отомкнул замок, взялся за ручку и дернул дверь. Она скрипнула на старых петлях. За ней открылась темная бетонная камера, в которой когда-то хранили маслянистые рамы и запчасти и которая теперь превратилась в храм боли и отчаяния. Внутри ее стоял Губернатор, запыхавшийся от тяжкого труда.

– Вот это веселье, – пробормотал он.

Лицо его блестело от пота, под мышками расплывались темные пятна, руки были в крови – выглядел он хуже, чем после предыдущего сеанса, который состоялся двумя днями ранее. Губернатор всю ночь обрабатывал женщину – это был третий раунд пыток за неделю, – и теперь круги у него под глазами выдавали усталость, которая брала свое.

На мгновение Брюс заметил позади Губернатора истерзанную фигуру. Торс женщины висел в нескольких дюймах над полом, веревки едва сдерживали ее, дреды болтались в беспорядке, с опухшего лица капала кровь. Узкие плечи пленницы ритмично подергивались, легкие жаждали воздуха, обнаженные ноги сложились в неестественном положении, как у сломанной куклы. Она была едва жива – по крайней мере на первый взгляд, – хотя при ближайшем рассмотрении можно было заметить ненависть, кипевшую в ее заплывших глазах, целый ядерный реактор гнева, не дававший ей потерять сознание, заставлявший ее хвататься за тонкую ниточку надежды на мщение.

– Закрывай, – сказал Губернатор, взяв полотенце, которое висело на плече Брюса.

Брюс подчинился и хлопнул металлической дверью.

Губернатор вытер лицо.

– Она никогда не заговорит. Сколько уже было раз – три, четыре? Я сбился со счету. – Он отбросил полотенце. – Что насчет парня? Еще не сломался?

Брюс покачал головой.

– Гейб говорит, что ему все слышно сквозь стенку, говорит, что он просто день за днем орет, как ребенок, и не унимается с тех пор, как вы начали ее обрабатывать.

Губернатор шмыгнул носом, размял затекшие мышцы шеи и хрустнул окровавленными костяшками.

– Но он ничего не выдал, так?

Брюс пожал плечами.

– По словам Гейба, он просто горланит без умолку – и только. Не говорит.

– Этого еще не хватало! – Губернатор несколько раз глубоко вдохнул, задумавшись, перебирая в голове факты. – Эти ребята сильнее, чем я думал. Чертовы крепкие орешки.

– Могу я кое-что предложить? – помедлив, спросил Брюс.

– Что именно?

Брюс снова пожал плечами.

– В тюряге людей ломают в одиночках.

Губернатор посмотрел на него.

– И что?

– И я подумал, что, если мы просто оставим их под замком, одних, отдельно друг от друга? Как в одиночной камере. Может, легче способа не найти.

– Это не тюрьма, Брюс, у меня тут город… – Губернатор осекся и наклонил голову, как будто его внезапно озарило. – Погоди минутку.

Брюс взглянул на него.

– Что такое, шеф?

– Погоди… секунду.

– Что?

Губернатор внимательно посмотрел на черного здоровяка.

– Кажется, Гейб говорил, что те защитные костюмы, в которых они пришли, применяют в тюрьмах?

Брюс молча кивнул и осмотрелся по сторонам, обдумывая это.

Губернатор направился к лестнице, на ходу бормоча:

– А теперь я вспомнил, что у этого Рика был тюремный комбинезон под щитками.

Брюс поспешил вслед за ним.

– Куда вы, шеф?

Уже поднимаясь по ступенькам, Губернатор крикнул через плечо:

– Приведи эту сучку в порядок… потом найди Гейба… Встретимся в госпитале. Кажется, я придумал кое-что получше!

Лилли остановилась возле стены. Сердце колотилось как сумасшедшее. Солнце полностью поднялось, его утренние лучи падали на шею девушки. В пятидесяти ярдах от нее один из парней Мартинеса – его крепкий силуэт был четко виден в рассветном небе – ходил туда-сюда по самодельным мосткам.

Подождав, пока стражник минует вентиляционную шахту, Лилли двинулась дальше.

Она быстро залезла на стену и спрыгнула с другой стороны, тяжело приземлившись на гравийную дорожку. Гравий громко хрустнул под ботинками, и Лилли ненадолго припала к земле, чтобы проверить, заметил ли ее стражник. Пульс девушки участился.

Прошло около минуты, после чего Лилли гусиным шагом пошла по гравийной дорожке и скользнула за выгоревшее здание. Проверив пистолет, она передернула затвор. Не убирая его, она пошла по боковой дорожке, забросанной мусором и разлагающимися телами безголовых ходячих. Вонь была невыносима.

Холодный ветер окутывал ее смрадом, как сетью. По-прежнему не высовываясь, она миновала почту и на цыпочках прошла мимо изорванных плакатов со счастливыми почтальонами, доставляющими детям разноцветные посылки, и изрисованных граффити постеров с улыбающимися старичками, коллекционирующими марки. Лилли слышала позади себя шаркающие звуки – может, это просто листья шуршали на ветру – и не оглядывалась.

Она двигалась на юг.

Развороченная аптека «Золотая звезда» находилась в конце улицы в маленьком здании из раскрошившегося красного кирпича. Заколоченная витрина была в нескольких местах пробита пулями. Старый логотип – огромная ступка и пестик – висел на вырванных из стены проводах и покачивался на ветру. Лилли направилась ко входу. Дверь оказалась наглухо закрыта, и девушке пришлось навалиться на нее плечом.

Разбившееся стекло засыпало пол, и Лилли влетела внутрь. Сердце ее гулко стучало в груди, пока она оглядывала мрачную зону бедствия, где фермерские жены и заболевшие горожане еще недавно покупали лекарства от кашля, крем для зубных протезов и вату.

Все было разграблено подчистую: на полках ничего не осталось, кое-где виднелось только несколько непонятных коробок и бутылок с неизвестными жидкостями. Пробираясь по разгромленным проходам, Лилли направилась к стойке в дальнем конце аптеки.

Справа от нее раздался какой-то звук, который немедленно привлек ее внимание, – шелест, стук падающего пузырька, – и пистолет взлетел вверх. Перед глазами Лилли промелькнул желтый мех. Она сняла палец со спускового крючка, поняв, что это был дикий кот – потрепанный зверь с мышью в зубах пробежал между опрокинутыми полками с ополаскивателем для рта и отбеливателем для зубов.

Лилли тихонько вздохнула от облегчения, снова повернулась к аптечной стойке… и закричала.

Из тени совсем рядом с ней показался старый аптекарь, который тянул вперед свои руки с почерневшими пальцами, согнутыми на манер когтей. Его огромные прогнившие челюсти клацали с остервенением дробилки для щепок. Вытянутое полное лицо ходячего по консистенции напоминало хлебный пудинг и было покрыто плесенью цвета старой ржавчины, молочно-белые глаза были размером с вареные яйца. На нем был белый халат, испачканный кровью и желчью.

Лилли отпрыгнула назад, подняла пистолет и наткнулась на полку с собачьим кормом.

Упав на попу – со всех сторон на пол посыпались жестянки, весь воздух вышибло из легких, – она стала стрелять. Раздались приглушенные выстрелы, сверкнули искры, шум сотряс маленькое здание, ушла половина рожка, полетели гильзы. Но часть пуль вошла в лысеющую голову фармацевта.

Кости черепа раскололись, кровь и мозговое вещество забрызгали пустые полки. Огромный кусачий, подобно старому дубу, упал прямо на Лилли. Взвизгнув, она начала извиваться под тяжелым вонючим трупом. Смрад был невыносим. Наконец-то она смогла выбраться.

Несколько жутких секунд Лилли молча лежала на полу возле поверженного кусачего. Она справилась с отвращением, отогнала от себя отчаянное желание убежать из этой мерзкой и темной аптеки. Внутренний голос твердил ей, что она спятила, что она просто ненормальная, раз готова рисковать жизнью ради какого-то идиотского самоуспокоения.

Заставив себя не думать об этом, она смогла взять себя в руки.

Аптечная стойка скрывалась в тени в двадцати футах от нее. Лилли осторожно проверила самый дальний проход. Глаза постепенно привыкали к сумраку. Она разглядела стойку, заляпанную липкой, местами засохшей жидкостью и заваленную скомканными бумагами. Все вокруг покрывал толстый слой плесени – казалось, будто все было в меху.

Протиснувшись за стойку, Лилли принялась осматривать содержимое аптечных полок. Не осталось ничего, кроме бесполезных таблеток и растворов – лосьонов против акне, лекарств от геморроя и средств с загадочными названиями, которые никто не смог идентифицировать, – все ценные лекарства, воздействующие на центральную нервную систему, наркотики и обезболивающие давно пропали. Но Лилли было все равно.

Она не собиралась ловить кайф, отключаться или бороться с болью.

Поиски ее длились невыносимо долго, практически бесконечно, но в итоге она нашла нужное на полу под компьютерным столом в куче брошенных коробок и пустых пластиковых пузырьков. Осталась только одна пачка, которая выглядела так, словно кто-то наступил на нее. Расплющенная, разорванная, она все еще вмещала в себя свое содержимое, запаянное в нетронутый пластиковый футляр.

Лилли сунула его в карман, поднялась на ноги и выбежала из аптеки.

Через пятнадцать минут она уже вернулась домой вместе с набором.

Еще через пять минут она уже готовилась узнать, изменится ли ее жизнь.

– Он был хорошим человеком, – донесся приглушенный голос из-за закрытой двери госпиталя – этот язвительный тон, легкий акцент, усталый сарказм невозможно было ни с чем спутать – это точно был голос почтенного доктора Стивенса. – Подчеркиваю – был.

Губернатор стоял у двери вместе с Гейбом и Брюсом. Они помедлили, прежде чем войти, и с интересом прислушались к тихому бормотанию, доносившемуся изнутри.

– Мы довольно давно нашли этот город, – продолжал доктор. – База Национальной гвардии, узкие улицы – мы решили, что его удастся отстоять. – На мгновение воцарилась тишина, послышалось журчание воды. – Он был жестким с самого начала, но при нем все работало.

Услышав это, Губернатор сжал кулаки. Гнев сковал его мускулы, по жилам пробежал адреналин от неожиданного открытия.

– Филип быстро стал лидером нашей группы, – продолжал голос. – Он делал то, что нужно было для защиты людей. Но через некоторое время…

Ненависть пронизала Губернатора. В пальцах закололо, рот наполнился горькой, вязкой желчью. Губернатор наклонился к двери, чтобы лучше слышать.

– …некоторым из нас стало очевидно, что он делал это скорее ради удовольствия, чем ради нашей защиты. Он явно был не просто злобным негодяем. И это не говоря о его дочери.

Губернатор услышал достаточно. Он потянулся к дверной ручке, но что-то остановило его.

За дверью раздался другой голос – более низкий, более хриплый, как будто бы принадлежащий работяге из Кентукки:

– Почему вы не остановите это? Бои? Кормление зомби?

– А что, по-вашему, он сделает с любым, кто выступит против него? – ответил доктор. – Я ненавижу этого сукина сына, но не могу ничего поделать. Что бы он ни выкинул… он защищает людей. А большинству этого достаточно.

Губернатор сдержал желание тараном выбить дверь и прикончить всех, кто был внутри.

Доктор:

– Пока их от кусачих отделяет стена, они не слишком переживают о том, кто находится по их сторону.

Филип Блейк пинком распахнул дверь. Шпингалет отлетел на другой конец комнаты, прокатившись по плиточному полу, как стреляная гильза. Дверь ударилась о стену, и все в палате подпрыгнули.

– Прекрасно сказано, доктор, – произнес Губернатор, спокойно входя в госпиталь. Подручные не отступали от него ни на шаг. – Прекрасно сказано.

Если возможно, чтобы вся комната сверкала от статического электричества, то именно это происходило в тот момент, когда глаза каждого – Стивенса, сидевшего на кушетке незнакомца, стоявшей у раковины Элис – оказались прикованы к худощавому мужчине, который по-хозяйски вошел в госпиталь, держа ладони на бедрах. Спокойное довольство на лице Губернатора контрастировало с угрюмой мрачностью Брюса и Гейба, которые, как бойцовые псы, следовали за своим господином.

– Что вам нужно? – наконец-то выдавил доктор. В его голосе сквозило напряжение.

– Ты сказал прийти сегодня, док, – ответил Губернатор с простодушием очередного пациента, явившегося на осмотр. – Хотел сменить мне повязку. – Он показал на свое израненное ухо. – Помнишь?

Затем Губернатор взглянул на захватчика, который неподвижно сидел на кушетке на другой стороне комнаты.

– Брюс, наставь-ка пистолет на этого левшу.

Черный здоровяк молча вытащил серебристый пистолет руге калибра и навел его на мужчину по имени Рик.

– Присаживайтесь, Филип, – сказал доктор. – Я быстро. – Голос его стал ниже, надломившись от презрения. – Уверен, у вас есть дела поважнее.

Губернатор опустился на залитую галогенным светом кушетку для осмотра.

Рик не мог оторвать глаз от Губернатора, и тот посмотрел на него в ответ, а затем улыбнулся. Казалось, два диких хищника оценивали друг друга, выгнув спины.

– Прекрасно выглядишь, незнакомец. Как рука?

Он подождал ответа, но Рик не произнес ни слова.

– Что ж, – пробормотал себе под нос Губернатор, когда Стивенс подошел к нему и наклонился, чтобы лучше рассмотреть забинтованное ухо, – прекрасно.

Наконец мужчина с песочными волосами резко спросил:

– Итак… когда начнутся пытки?

– Для тебя? Никогда. – В глазах Губернатора плясали веселые искры. – Я тебя сразу раскусил, ты болтать не станешь. У тебя семья там, откуда ты пришел. Ты их не выдашь.

Стивенс аккуратно снял повязку и посветил маленьким фонариком на окровавленное ухо.

– Нет, я собирался пытать других у тебя на глазах, – объяснил Губернатор. – Не думал, что ты сломаешься, но был почти уверен, что сломается кто-то из них. – Он подмигнул. – Но планы изменились.

Мужчина взглянул на длинный ствол «магн ума» Брюса и спросил:

– И каковы они теперь?

– Ты пойдешь на арену, – радостно сообщил Губернатор. – Хотя бы позабавимся. – Слегка усмехнувшись, он отвел глаза. – А сейчас я собираюсь вытряхивать все дерьмо из той сучки, которая прокусила мне ухо, пока она не найдет способ свести счеты с жизнью.

Комната – как единый организм – встретила эти слова оглушительной тишиной. Молчание затянулось. Раздавался лишь треск разрываемой Стивенсом марли и шуршание пластыря.

– А что до юного слезливого азиата, – добавил Губернатор, улыбаясь практически от уха до уха, – так его я отпущу.

Последовало изумленное молчание. Не ожидая такого, Рик уставился на Губернатора.

– Отпустите? Почему?

К этому моменту Стивенс уже проверил ухо Губернатора и сменил на нем повязку.

Доктор сделал шаг назад, а Губернатор удовлетворенно вздохнул, бодро хлопнул ладонями по бедрам и поднялся на ноги.

– Почему? – Он усмехнулся в лицо незнакомцу. – Потому что он настоящий болтун. Рассказал мне все, что я хотел услышать.

Кивнув подручным, Губернатор с улыбкой направился к двери.

– Я знаю все, что нужно, о вашей тюрьме, – пробормотал он, шагая к выходу. – А если он достаточно туп, чтобы отправиться туда, он приведет нас прямиком к ней.

Мужчины вышли из комнаты и хлопнули за собой сломанной дверью.

Госпиталь погрузился в жуткую тишину.

На рассвете следующего дня пулеметчик, сидящий в северо-восточном углу баррикады, начал стрелять по группе ходячих, ковылявших вдоль кромки леса. Во все стороны брызнули фонтаны мозговой жидкости, полетела мертвая ткань.

Из-за шума город проснулся. Хлопки пулеметных выстрелов долетели и до узкой аллеи позади многоквартирных зданий в конце Мейн-стрит. Эхом отражаясь от стен, они нарушили спокойствие грязного, помятого человека, устроившегося под пожарной лестницей.

Боб пошевелился, прокашлялся и попытался понять, где он, какой сейчас год и как, черт возьми, его зовут. В канавах и желобах вокруг него все еще стояла дождевая вода. Штаны были насквозь сырыми. Ничего не понимая в алкогольном ступоре, промокший под дождем до нитки, он потер щетинистый подбородок и почувствовал, что по впалым морщинистым щекам катились слезы.

Неужели ему снова снилась Меган? Неужели его опять преследовал тот кошмар, в котором он не мог дотянуться до ее тела, болтавшегося в петле? Он ничего не помнил. Ему ужасно хотелось залезть в соседний мусорный бак и сдохнуть там, но вместо этого он поднялся на ноги и зашагал по переулку навстречу свету дня.

Оказавшись на тротуаре напротив кирпичного здания, где находилась квартира Губернатора – счастливого приятеля Боба, который устроился здесь как дома, – он решил позавтракать остатками дешевого виски, болтавшимися в бутылке у него в кармане. Он привалился к стене, сунул грязные пальцы в куртку и вытащил свое «лекарство».

Хорошенько глотнув и не оставив ни капли, он расслабился. Плакать он больше не мог. Тоска и отчаяние выжгли все его слезы. Вместо этого он просто хрипло вздохнул, распространив вокруг себя отвратительный запах перегара, лег и задремал. Неизвестно, сколько прошло времени, пока он не услышал окрик:

– Боб!

Он несколько раз моргнул покрасневшими глазами и только потом заметил расплывчатые очертания молодой девушки, которая шла к нему с другой стороны улицы. Сперва он даже не смог припомнить ее имени, но выражение ее лица – растерянность, беспокойство, даже толика гнева – проникло в глубины души Боба и пробудило воспоминания.

– Привет, Лилли, – сказал он, попытавшись глотнуть из пустой бутылки. Выпивки не осталось. Боб вытер губы и попытался сфокусировать взгляд. – А ты ранняя пташка!

Лилли подошла к нему, опустилась на колени и аккуратно отбросила бутылку в сторону.

– Боб, что ты творишь? Медленно убиваешь себя?

Он глубоко вдохнул, а затем выдохнул – казалось, своим дыханием он мог поджечь костер.

– Я… оценивал варианты.

– Не говори так. – Она заглянула ему в глаза. – Это не смешно.

– А я и не шучу.

– Ладно… Неважно. – Она провела ладонью по губам и оглянулась, взволнованно осмотрев улицу. – Ты Остина не видел?

– Кого?

Лилли внимательно посмотрела на Боба.

– Остина Балларда. Ну, знаешь… Молодой парень, лохматый немного.

– А, тот, волосатый?

– Ага, именно он.

Боб снова хрипло закашлялся. Он согнулся пополам, чтобы снять приступ, а затем снова выпрямился.

– Нет, мэм. Я этого мерзавца уже несколько дней не видел. – Он наконец совладал с кашлем и внимательно посмотрел на Лилли своими желтыми глазами. – А ты к нему неровно дышишь, да?

Лилли смотрела вдаль, грызя ноготь.

– Чего?

Боб улыбнулся, подмигнув ей.

– Вы вместе?

Девушка просто покачала головой, устало хмыкнув.

– Вместе? Я бы так не сказала. Вряд ли.

Боб не сводил с нее глаз.

– На прошлой неделе я видел, как вы вдвоем зашли к тебе. – Он снова улыбнулся. – Может, я и пьянчуга, но не слепой. Я видел, как вы шли бок о бок, как разговаривали.

Лилли потерла глаза.

– Боб, все не так просто… Но сейчас мне нужно его найти. – Она встретилась в Бобом глазами. – Подумай. Когда ты его в последний раз видел?

– Лилли, с деталями у меня все обстоит не слишком хорошо. Память моя не очень-то…

Схватив друга за плечи, Лилли встряхнула его.

– Боб, очнись! Это важно! Мне нужно найти Остина – это невероятно важно! Ты понимаешь? – Она слегка прихлопнула его по щеке. – Сконцентрируйся, заставь свои залитые выпивкой мозги работать, ДУМАЙ!

Боб вздрогнул. Его усталые глаза расширились и увлажнились. Серые губы дрожали. Он пытался что-то сказать, но к горлу подступали слезы.

– Я н-не… Где-то… Я точно не…

– Боб, прости. – Весь гнев, волнение и растерянность исчезли с лица Лилли. Она отпустила Боба и сказала уже мягче: – Прости. – Она приобняла друга. – Я немного… Я не… У меня тут…

– Ничего, милая, – ответил он и наклонил голову. – Я в последнее время сам не свой, переживаю не лучшие времена.

Лилли взглянула на него.

– Ты все еще страдаешь, да? И страдаешь невыносимо.

Он снова вздохнул. Рядом с этой девушкой он чувствовал себя почти нормальным.

На мгновение ему захотелось рассказать ей о снах про Меган. Ему захотелось рассказать о гигантской черной дыре в его сердце, которая всасывала в себя всю волю к жизни, еще остававшуюся в нем. Ему захотелось рассказать Лилли, что он никогда так сильно не тосковал. Он потерял множество хороших друзей на Ближнем Востоке. Будучи армейским медиком, он видел столько смерти и боли, что думал, будто это просто вывернет его наизнанку. Но ничего из этого не могло сравниться с тем, как он потерял Меган. На жуткий миг он задумался обо всем этом, а потом посмотрел на Лилли и просто произнес:

– Да, милая, я все еще страдаю.

Они долго сидели в пробивавшихся сквозь облака лучах утреннего солнца и не говорили ни слова, погрузившись каждый в свои мысли и раздумывая о мрачном и неизвестном будущем, а затем Лилли наконец сказала:

– Боб, могу я тебе чем-нибудь помочь?

Он поднял пустую бутылку и показал на нее.

– Принеси мне еще одну из заначки возле пожарного выхода. Больше мне ничего не нужно.

Она вздохнула.

В молчании прошла еще одна долгая минута. Боб чувствовал, что он снова поплыл. Глаза его закрывались. Он посмотрел на Лилли.

– Ты, кажется, немного сбита с толку, милая, – сказал он. – Могу я чем-нибудь помочь тебе?

«Да, – подумала она, и тяжесть этого слова обрушилась на нее. – Достань мне пистолет и две пули, чтобы мы с Остином могли прикончить друг друга».

Глава двенадцатая

Шагая по мосткам, устроенным на фуре, припаркованной у северного угла стены, Мартинес неожиданно услышал, как кто-то позвал его.

– Эй, Мартинес! – Голос перекрыл ветер и гремевший в отдалении гром.

Посмотрев вниз, Мартинес увидел Руди, бородатого каменщика из Саванны, который шел к нему со стройки. Высокий и крепкий, как секвойя, Руди помадил волосы и зачесывал их назад, как граф Дракула.

– Что надо? – крикнул Мартинес.

Одетый в фирменные безрукавку, бандану и перчатки без пальцев подтянутый Мартинес держал в руках автомат Калашникова с рожковым магазином и спиленным прикладом. Со ржавой железной крыши фургона горизонт просматривался в любом направлении более чем на милю, и Мартинес с легкостью мог при необходимости снять одной очередью полдюжины ходячих. Мартинес не выносил, когда ему действовали на нервы – будь то человек или кусачий, – и неожиданный посетитель уже раздражал его.

– Я на дежурстве еще несколько часов.

Прищурившись на солнце, Руди стоически пожал плечами.

– Ну, я пришел тебя сменить, так что ты, видимо, раньше уходишь на перерыв. Шеф хочет тебя видеть.

– Черт, – едва слышно пробормотал Мартинес.

Идти на поклон начальнику этим утром совсем не хотелось. Спускаясь с фуры, он тихо проворчал:

– И какого черта ему надо?

Мартинес спрыгнул с подножки.

Руди посмотрел на него.

– Как будто он мне скажет.

– Будь начеку, – распорядился Мартинес, выглянув за стену сквозь узкую щель перед фурой и осмотрев затопленные поля к северу от города. Земля была пустынна, но Мартинеса не покидало дурное предчувствие о том, что скрывалось за темными перелесками, стоявшими в отдалении.

– Сегодня пока спокойно… но это, как обычно, ненадолго.

Кивнув, Руди полез на фуру.

Мартинес пошел прочь, но голос Руди настиг его:

– Пойдешь сегодня на бой?

– Сперва посмотрю, чего от меня хочет Губернатор, – буркнул Мартинес, выходя из зоны слышимости Руди. – Все, черт возьми, по порядку.

Мартинесу потребовалось ровно одиннадцать минут, чтобы пешком пересечь город, учитывая, что пару раз ему пришлось остановиться и подстегнуть рабочих, которые слонялись без дела по закоулкам рынка, передавая друг другу фляжки, хотя было всего два часа дня. К тому моменту, как Мартинес дошел до дома Губернатора, солнце пробилось сквозь облака, и в городе стало влажно, как в парилке.

Обливаясь потом, латиноамериканец обогнул здание и поднялся по деревянной лестнице к задней двери квартиры, а затем громко постучал.

– Тащи сюда свою задницу, – приветствовал его Губернатор, распахнув дверь.

Оказавшись в темной кухне, Мартинес почувствовал, как по шее пробежали мурашки. Воняло грязью, черной плесенью и каким-то гнильем. Над раковиной висел автомобильный освежитель воздуха в форме елки.

– Что такое, шеф? – спросил Мартинес, положив автомат на невысокий шкафчик.

– Есть работа, – ответил Губернатор, наполняя стакан водой.

Эта квартира была одной из немногих в Вудбери, где еще работал водопровод, хотя из крана частенько текла коричневая, ржавая вода. Губернатор опустошил стакан. На его жилистом торсе красовалась драная майка, камуфляжные штаны были заправлены в высокие ботинки. Повязка на ухе стала оранжевой от крови и «Бетадина».

– Хочешь стакан воды?

– Давайте.

Мартинес навалился на стойку и скрестил на груди мускулистые руки, чтобы унять стук сердца. Ему уже было не по себе. Раньше все, кто отправлялся на «особые задания» Губернатора, оказывались в итоге порубленными на кусочки.

Губернатор наполнил еще один стакан и передал его Мартинесу.

– Спасибо.

– Ты пойдешь к этому типу, к Рику, и расскажешь ему, как тебя все здесь раздражает.

– Простите?

Губернатор внимательно посмотрел на него.

– Ты сыт всем по горло, понял?

– Не очень.

Губернатор закатил глаза.

– Постарайся уловить, Мартинес. Я хочу, чтобы ты поближе познакомился с этим козлом. Войди к нему в доверие. Расскажи ему, как тебе не нравится местная власть. Я хочу, чтобы мне сыграло на руку происходящее в этом чертовом госпитале.

– А что происходит в госпитале?

– Этот козел обхаживает Стивенса и его ручную собачонку, медсестру. Незнакомцы кажутся им приличными людьми, кажутся приятными – но как бы не так! Они мне, черт возьми, ухо откусили!

– Верно.

– Они ведь напали на меня, Мартинес. Они хотят захватить наш город, наши ресурсы… и пойдут на все, чтобы завладеть ими. Поверь мне. Они пойдут на все. А я пойду на все, чтобы этого не произошло.

Мартинес пил воду, кивал и обдумывал его слова.

– Понял, шеф.

Губернатор подошел к окну и выглянул на пыльную улицу. Небо было цвета прокисшего молока. Птицы больше не летали. Не было ни птиц, ни самолетов – лишь бесконечные серые небеса.

– Я хочу, чтобы ты внедрился к ним, – сказал Губернатор низким, тревожным голосом, а затем развернулся и посмотрел на Мартинеса. – Постарайся устроить все так, чтобы они сами привели тебя в ту тюрьму, где они живут.

– Они живут в тюрьме? – Мартинес не знал об этом. – Кто-то из них заговорил?

Губернатор снова посмотрел на улицу. Очень тихим и низким голосом он рассказал о тюремных комбинезонах под защитными комплектами мужчин и о том, как логично – просто идеально – все складывалось.

– У нас в городе появились арестанты, – подытожил он. – Я поспрашивал у людей. В пределах дня езды есть три или четыре государственных тюрьмы: одна в Рутледже, другая возле Олбани, а третья – у Лисбурга. Будет куда как лучше, если мы сможем установить, где находится их база, не катаясь туда-сюда. – Развернувшись, он посмотрел на Мартинеса. – Понимаешь?

Мартинес кивнул.

– Сделаю все, что в моих силах, шеф.

Губернатор отвел глаза и после небольшой паузы сказал:

– Часы тикают, Мартинес. Принимайся за работу.

– Один вопрос?

– Валяй.

Мартинес задумался, пытаясь подобрать слова.

– Если мы найдем это место…

– Да?

– Что тогда? – пожал плечами Мартинес.

Губернатор не ответил. Он просто смотрел в пустое небо, и на лице его читалось то же жуткое отчаяние, которое таили в себе опустошенные чумой поля.

Костяшки домино начали падать после обеда, когда, казалось бы, случайная последовательность событий запустила реакцию, по силе сравнимую с ядерным взрывом.

В 14.53 по стандартному восточному времени один из лучших бойцов Губернатора, долговязый дальнобойщик из Огасты по имени Гарольд Абернати, неожиданно посетил госпиталь. Он попросил доктора подготовить его к вечерней битве. Ему хотелось, чтобы бинты сняли и он бы вышел во всей красе на суд зрителей. Захватчик по имени Рик наблюдал за тем, как доктор неохотно принялся за работу, разматывая повязки Абернати и снимая бесчисленные пластыри, которыми были покрыты его раны и ссадины, полученные в предыдущих боях. Вдруг в палату ворвался четвертый мужчина, который баритоном прорычал: «Где этот урод? ГДЕ ОН?!» Юджин Куни – беззубый коренастый мужик с бритой головой – направился прямиком к Гарольду, ругаясь и крича что-то о том, что Гарольд слишком размахался кулаками на арене и по его вине Юджин потерял свой драгоценный передний зуб. Гарольд попытался извиниться за то, что «чуток переборщил» перед зрителями, но обезумевший лысый здоровяк буркнул, что «извинениями тут не отделаться», и, не дав никому возможности вмешаться, выхватил огромный складной нож и приставил его к горлу Гарольда. В последовавшем хаосе лезвие скользнуло по шее Гарольда Абернати и перерезало его сонную артерию, жуткий фонтан крови хлынул на стены и плиточный пол. Не успел Стивенс среагировать или попытаться остановить кровь, как Юджин Куни уже развернулся на каблуках и покинул палату с довольным выражением мясника, только что зарезавшего свинью. «Урод», – процедил он и вышел в коридор.

Новости о нападении – и последовавшей смерти Гарольда от обширной потери крови – за час облетели весь город. Слух передавался от одного стражника к другому, пока ровно в 15.55 по стандартному восточному времени он не достиг ушей Губернатора. Тот узнал об этом, стоя возле задней двери и пронизывая взглядом Брюса, который спокойно излагал суть дела. Губернатор мужественно выслушал отчет, обдумал его и в итоге велел Брюсу не придавать этому особенного значения и не беспокоить горожан. Вместо этого нужно было пустить слух, что Гарольд Абернати скончался из-за внутренних повреждений, полученных в боях, потому что Гарольд был настоящим воином и сражался до последней капли крови и вообще погиб чуть ли не героем, а еще потому, что в этих боях все было по-настоящему и людям стоило запомнить это. Брюс поинтересовался, кто заменит Гарольда в вечернем поединке, который должен был начаться менее чем через час. Губернатор ответил, что у него есть идея на этот счет.

В 16.11 Губернатор вышел из квартиры в сопровождении Брюса и отправился на гоночный трек, который уже начал заполняться ранними пташками, жадными до зрелищ. К 16.23 мужчины спустились на два пролета по лестнице и прошли несколько тысяч футов по узкому шлакоблочному коридору до последней камеры слева на нижнем уровне. По пути Губернатор объяснил свою идею и сказал Брюсу, что необходимо для ее осуществления. Наконец они добрались до камеры. Брюс отомкнул замок, и Губернатор кивнул. В тишине скрипнули старые петли, после чего Брюс распахнул дверь.

В темной и грязной камере, цементные стены которой поросли плесенью, стройная темнокожая женщина, привязанная веревками в дальнем углу, подняла голову и напрягла при этом все свои оставшиеся силы. Дреды падали на ее избитое лицо. Горячая, как огонь, ненависть пылала в миндалевидных глазах, взгляд которых, подобно лазеру, прожигал все на своем пути. Губернатор подошел ближе. Дверь позади него хлопнула. Никто не двинулся. Обрушилась тишина.

Губернатор сделал еще шаг, остановился в двенадцати дюймах от женщины и начал говорить, как вдруг она набросилась на него. Несмотря на слабость, она едва не укусила его – так, что Губернатор, дернувшись, отступил. Тишину прорезал тихий скрип ее зубов и треск натянувшихся веревок.

– Ну, укусишь ты меня, а дальше что? – спросил Губернатор.

Из ее горла не вырвалось ни звука, только шипение. Зубы обнажились в гримасе чистой, неприкрытой ярости.

– Думаешь, сможешь отсюда выбраться? – сказал он, наклонившись так, что между их лицами осталась лишь пара сантиметров. Губернатор купался в ее ярости. Он чувствовал ее запах – тяжелый аромат пота, гвоздики и крови – и наслаждался им. – Просто перестань сопротивляться. Тогда все будет гораздо проще. Кроме того, в прошлый раз ты чуть не сломала запястья. Мы ведь этого не хотим, так?

Она устремила на него свой змеиный взгляд. Жажда крови в ее глазах казалась неукротимой.

– Для твоего же блага, – сказал Губернатор, немного расслабившись, и отступил назад, смерив ее взглядом, – советую тебе успокоиться… Но довольно об этом. – Он сделал драматическую паузу. – У нас возникла небольшая проблема. Точнее, у тебя возникла огромная проблема, а у меня «проблем» полно… но это как посмотреть. Главное, что у меня возникла новая проблема, и мне нужна твоя помощь.

Лицо ее хранило спокойствие кобры, взгляд был направлен в темные глаза Губернатора.

– Сегодня у меня на арене назначена битва – и крупная, – он говорил с безразличием диспетчера, заказывающего такси. – Придет много людей… А бойца я только что потерял. Мне нужна замена. Выйдешь ты.

Что-то промелькнуло на отрешенном лице женщины, в ее блестящих глазах отразилось что-то новое. Ничего не сказав, она практически невольно подняла голову и стала вслушиваться в каждое слово.

– Прежде чем ты начнешь кричать «да я для тебя в жизни ничего не сделаю» и «кем ты себя возомнил, раз просишь меня о чем-то»… я хочу, чтобы ты кое о чем подумала. – Он внимательно посмотрел на нее. – Я могу облегчить твою жизнь. – На мгновение на его лице показалась улыбка. – Черт возьми, да даже пуля может облегчить твою жизнь… Но я все же могу тебе помочь.

Она не отводила взгляда. Ждала. Темные глаза сверкали.

Губернатор улыбнулся ей.

– Я просто покажу тебе кое-что. – Он повернулся к двери. – Брюс!

Дверь скрипнула, в проеме показалась рука в перчатке.

Брюс распахнул дверь и впустил в камеру холодный, резкий свет из коридора.

Здоровяк держал в руках какой-то предмет, который отражал блики. Стальной клинок блестел, почти как волна.

Сидевшая на полу женщина посмотрела на предмет в руках чернокожего охранника.

Ножен не было, но прекрасный меч, сверкавший в тусклом свете, как маяк, манил пленницу. Впервые выкованная в пятнадцатом веке специально для самураев и изготавливаемая сегодня вручную всего несколькими мастерами, катана была истинной стальной поэмой. Длинный клинок изгибался столь же изящно, как шея лебедя, рукоятка была покрыта искусно выделанной змеиной кожей. Этот меч был и произведением искусства, и верным орудием смерти.

Один вид катаны заставил темнокожую женщину содрогнуться, по рукам и ногам ее пробежали мурашки. Внезапно вся ее ярость, вся жуткая боль в промежности, весь белый шум ее мыслей сменились неудержимым желанием взять в руки идеально сбалансированный клинок. В присутствии этого меча она забылась, словно под действием гипноза, и едва слышала голос монстра, который никак не умолкал.

– Я дам тебе ее, – говорил он. – Уверен, ты хочешь ее заполучить.

Голос его пропадал, а меч взывал к ней все громче – блестящий стальной полумесяц, словно отколовшийся от луны, затмевал все, что было в этой камере, в этом мире, в этой вселенной.

– Ты будешь сражаться с мужчиной, – объяснял монстр, но голос его почти растворился в тумане. – И зрителям нужно, чтобы у тебя как будто бы было преимущество. Людям не нравится смотреть на то, как парни избивают девчонок. – Он сделал паузу. – Знаю… мне этого тоже не понять. Думаю, если ты выйдешь на арену с мечом, ему будет достаточно и бейсбольной биты.

Истерзанной женщине казалось, что меч теперь тихонько гудел, вибрировал, так ярко сиял в мрачной камере, словно в нем скрывалось пламя.

– Взамен ты получишь целую неделю отдыха, – говорил монстр. – И еду. Может, даже стул или кровать – об этом я еще подумаю. – Тень монстра нависала над пленницей. – Честно говоря, наши отношения меня вымотали. Мне нужен отдых. – Он посмотрел на нее, похотливо улыбнувшись. – Это ничего. Я все равно злюсь на тебя из-за уха. Но мне кажется, что так я добился хоть какой-то расплаты. – Пауза. – И еще… Парень, с которым ты будешь сражаться сегодня, может тебя убить.

Женщине казалось, что из точеного кончика меча во все стороны расходились божественные лучи.

– Но я не хочу, чтобы ты его убивала, – продолжал монстр. – Это наш маленький секрет, мы не раскрываем его зрителям. Наши битвы – это постановка. Кусачие представляют собой опасность – само собой, – но не нужно слишком увечить противника.

Блики света, отражавшиеся от клинка, казалось, достигали женщины, и в ее голове звучал шепот, твердивший: «…потерпи, просто подожди, нужно терпение».

– Не обязательно решать прямо сейчас, – наконец сказал Губернатор, кивнув Брюсу, и по дороге к двери добавил: – У тебя есть двадцать минут.

В тот день Лилли обшарила каждый уголок города в поисках Остина. В какой-то момент – поговорив со Тернами – она даже начала переживать, что он в одиночку выскользнул за стену, чтобы найти мифическую плантацию марихуаны неподалеку от Вудбери.

Остин не раз упоминал это место, обычно рассуждая о нем мечтательным тоном человека, описывающего рай на земле, и утверждая, что до него доходили слухи о какой-то правительственной медицинской программе по выращиванию конопли для «Пфайзера» в преддверии легализации. Лилли уже собиралась отправиться в погоню – печально знаменитая ферма, видимо, находилась к востоку от Барнсвилля, куда можно было быстро добраться на машине или целый день идти пешком, – когда ближе к вечеру ей стало казаться, что Остин был прямо у нее под носом.

Гас признался ей, что видел парня около полудня – он бродил по зарослям возле железнодорожной станции и искал что-то. Лилли не поняла, что он там делал. Но с каких пор поступки Остина Балларда вообще поддавались пониманию?

Позже, после печальной встречи с Бобом, по дороге домой Лилли наткнулась на Лидию Блэкман, пожилую вдову из Саванны, которая с удовольствием взяла на себя роль городской сплетницы. По словам Лидии, Остина видели всего за час до этого, когда он копался в куче мусора позади склада на Мейн-стрит, разбрасывая вокруг ведра и бочки из-под масла. Несколько прохожих язвительно заметили, что юноша «превращается в бродягу» и «скоро уже будет катать по Вудбери продуктовую тележку в поисках бутылок».

Потрясенная всем этим, Лилли решила, что легче всего найти кого-то, оставаясь на месте. Терпение ее подходило к концу, кожу покалывало от напряжения. Она добралась до квартиры Остина в восточной части города рядом с кучей припаркованных фур и села на крыльцо. Там она до сих пор и сидела, скрестив ноги. Локти ее покоились на коленях, а голова – на ладонях.

Солнце скрылось за гигантской вытянутой ареной на западе, стало прохладно. Последние горожане проходили мимо, торопясь на представление. Бой должен был начаться через полчаса, и Лилли вовсе не хотелось оставаться в это время на улице, но она была решительно настроена найти длинноволосого юношу и сбросить на него свою бомбу.

Не прошло и пяти минут, как Лилли приготовилась сдаться, но в этот момент в лучах солнца, освещавших соседний переулок, показалась знакомая кудрявая фигура, одетая в толстовку с капюшоном и драные джинсы. На плече у Остина болтался рюкзак, из которого что-то выпирало. Парень казался серьезным, может, даже немного растерянным, но вот он завернул за угол и заметил возле своего дома Лилли.

– О боже, – сказал он, подходя ближе. Глаза его сразу же заблестели, как у мальчишки, который обнаружил под кроватью пасхальный подарок. – Я везде тебя искал.

Лилли встала, засунула руки в карманы и раздраженно пожала плечами.

– Правда? Забавно… Ведь я везде искала тебя.

– Мило, – ответил он и поцеловал ее в щеку, осторожно опустив рюкзак на ступеньки. – Я тебе кое-что принес.

– Да? И я тебе кое-что принесла.

Остин пошарил в рюкзаке.

– Я ждал тебя возле твоего дома, но ты никак не приходила.

Он вытащил прекрасный букет пурпурных астр, окруженных белой гипсофилой и поставленных в большую ржавую жестянку с выцветшей надписью «Пекарский порошок». Все это объясняло его странное поведение – прогулки по полям и мусорным свалкам.

– Барбара сказала, что эти белые называют кукольными глазками… Разве не жутко?!

– Спасибо, – произнесла Лилли, равнодушно приняв подарок и поставив букет на крыльцо. – Это очень мило.

– В чем дело?

Она посмотрела на Остина.

– Какие у тебя планы?

– Чего?

– Ты меня слышал. – Лилли уперла руки в бока, словно готовилась уволить Остина с работы. – Планы на будущее. Чем собираешься заняться?

Остин озадаченно наклонил голову.

– Не знаю… Наверное, продолжу практиковаться с «глотком», научусь лучше гасить кусачих… Может, попробую раздобыть еще один генератор, чтобы слушать музыку.

– Я не об этом, и ты прекрасно это знаешь. – Лилли закусила губу. – Я говорю о том времени, когда – и если – мы выберемся из этого дерьма. Какие у тебя планы? На остаток жизни?

Ничего не понимая, Остин еще сильнее наклонил голову.

– Ты имеешь в виду… работу и все такое?

– Я имею в виду карьеру. Имею в виду взросление. Какие у тебя планы? Собираешься стать профессиональным лентяем? Рок-звездой? Драгдилером?… Кем?

Остин недоуменно смотрел на девушку.

– В чем дело?

– Отвечай на вопрос.

Парень засунул руки в карманы.

– Что ж, во-первых, я понятия не имею, наступит ли вообще то будущее, на которое стоит строить планы. Во-вторых, у меня вроде как нет одной идеи о том, чем я буду заниматься. – Изучив суровое выражение лица Лилли, он понял, что девушка не шутила. – У меня вообще-то есть образование и все такое.

– И где ты учился?

Он вздохнул, из голоса пропала часть задора.

– ТКА.

– Что такое ТКА?

– Технический колледж Атланты, – еще тише сказал он.

– Правда? – Она смерила его взглядом. – И что это, Остин? Какой-нибудь интернет-сайт, где можно заплатить десять баксов за бумажный диплом, и они вышлют купоны на замену масла и составят тебе резюме?

Остин тяжело сглотнул.

– Это настоящий колледж. – Он опустил глаза. – Кампус рядом с аэропортом. – Низким голосом он добавил: – Я учился на помощника юриста.

– Просто прекрасно.

Парень посмотрел ей в глаза.

– Что за черт, Лилли? К чему все это?

На мгновение она отвернулась и посмотрела на другую сторону пустой улицы. Над городом эхом отдавались крики толпы, ожидавшей представления в полутора кварталах от них. Лилли медленно покачала головой.

– Гонки и стриптиз-клубы, – тихо пробормотала она.

Остин смотрел ей в затылок и внимательно слушал, беспокоясь все сильнее.

– О чем ты?

Лилли развернулась и взглянула на него.

– Этим миром правят мужчины, красавчик. – На лице ее отразилась боль. Глаза уже наполнялись слезами. – Вы, ребята, думаете, поматросил и бросил. А это не так. Не так, Остин. Все действия имеют последствия. Сделал что-то не так – и тебя могут убить.

– Лилли…

– А сейчас это более верно, чем когда-либо. – Она обхватила себя руками, словно ей было холодно, и снова посмотрела вдаль. – Этот дерьмовый мир, в котором мы живем, ничего не прощает. Ты попадаешь в ловушку и погибаешь… Или и того хуже.

Остин нежно прикоснулся к ее плечу.

– Лилли, что бы там ни было… мы справимся. Вместе. Разве не об этом ты говорила? Нужно держаться вместе? Расскажи, что случилось? Что произошло?

Отшатнувшись, она спустилась на несколько ступенек.

– Я не знаю, о чем я думала, – отчаянно сказала она.

– Стой! – крикнул он. – Лилли, я могу все исправить… Что бы там ни было.

Она помедлила на нижней ступеньке, затем развернулась и посмотрела на парня.

– Правда? Ты все можешь исправить? – Пошарив в кармане, она вытащила маленькую пластиковую палочку, похожую на цифровой термометр. – Исправь это!

Лилли бросила палочку Остину.

Он поймал ее и рассмотрел.

– Это еще что за фигня?

Внимательнее изучив палочку, он заметил крошечное окошко цифрового теста и напечатанные возле него слова:

не беременна: |

беременна: ||

В окошке виднелись две вертикальные линии, означавшие положительный результат.

Часть 2

Зрелище

Ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет.

Матфей 24:21

Глава тринадцатая

Огромный вольфрамовый прожектор в северной части трека с громким хлопком вспыхнул, как гигантская спичка, и серебристый луч осветил арену, которую когда-то называли Гоночным треком ветеранов Вудбери. Искусственный свет заставил более пятидесяти зрителей на западных трибунах подпрыгнуть. Со всех сторон послышались свист и крики, которые поднимались в желтое сумеречное небо и сливались в прохладном воздухе с запахом дыма и бензина. Тени становились длиннее.

– Толпа ничего, а?

Губернатор изучал немногочисленных, но неистовых зрителей, проводя Гейба и Брюса по лестнице для прессы к наблюдательной вышке, где когда-то местные репортеры и скауты «НАСКАР» передавали друг другу бутылки с «Джеком»[13] и жевали табак, приглядывая за контролируемым хаосом, разворачивавшимся в пыли.

Гейб и Брюс шагали за Губернатором, сопровождая его в застекленную ложу и периодически вставляя свое «да, сэр» и «тут вы правы». Когда они уже готовы были запереть дверь небольшой кабинки, снизу раздался голос.

– Эй, шеф! – крикнул седой фермер в кепке «КАТ», прежде выращивавший арахис. Он сидел на заднем ряду и поглядывал на Губернатора, который как раз проходил мимо. – Даешь сегодня знатную битву!

Губернатор посмотрел на него так, как смотрят на ребенка, который впервые готовится прокатиться на карусели.

– Не переживай, дружище! Зрелище будет что надо. Обещаю.

В подземелье под ареной за несколько минут до начала вечернего представления неожиданно распахнулась дверь в госпиталь, и внутрь зашел высокий приятный мужчина с повязанной на голову банданой. Лицо его было озабоченно.

– Док? Доктор Стивенс?

На другом конце комнаты несчастный незнакомец Рик Граймс шагал вдоль торцевой стены, возле которой стояло потрепанное медицинское оборудование. Едва заметив посетителя, он двигался практически на автомате, а мысли его витали далеко. Он держал свою изуродованную руку, как мертвого младенца, и отсутствие кисти сразу бросалось в глаза – на ее месте виднелась утолщающаяся к концу грязная повязка в форме гигантской пробки.

– Эй, приятель! – Мартинес помедлил у двери, положив руки на бедра. – Ты не видел… – Он осекся. – О, а ты… Как тебя зовут?

Покалеченный мужчина медленно повернулся, окровавленная культя показалась на свету. Голос его вырвался тяжелым, хриплым, жутковатым шепотом:

– Рик.

– О боже… – ужаснулся Мартинес, увидев развороченное запястье. – Что случилось с… Боже, что с тобой случилось?

Рик опустил глаза.

– Несчастный случай.

– Что?! Как?! – Мартинес подошел ближе и положил руку ему на плечо. Рик отшатнулся. Мартинес изо всех сил изображал сочувствие и праведный гнев. Актером он был вполне приличным. – Кто тебя так покалечил?

Подскочив к нему, Рик схватил его за рубашку единственной рукой.

– Заткнись! Заткнись на хрен! – Голубые глаза мужчины пылали яростью, жаркой, как угли. – Это ты передал меня этому психу! Это, черт возьми, был ты!

– Эй! Эй! – Мартинес попятился в притворном ужасе.

– ХВАТИТ!

Голос доктора Стивенса подействовал на мужчин, как холодный душ. Доктор встал между противниками и развел их ладонями в разные стороны.

– Хватит! Прекратите сейчас же! – Он внимательно посмотрел на каждого, а затем приобнял Мартинеса. – Пойдем, Мартинес. Лучше тебе уйти.

Рик выдохнул и уставился в пол, придерживая одной рукой обрубок, а Мартинес пошел прочь.

– Что с ним? – едва слышно спросил довольный своей уловкой Мартинес, когда они с доктором вышли из зоны слышимости Рика и оказались на другом конце палаты. Семя было посеяно. – Он в порядке?

Доктор помедлил в дверях и тихо, доверительно сказал:

– Не беспокойся о нем. Что ты хотел? Искал меня?

Мартинес потер глаза.

– Наш любимый Губернатор сказал мне поговорить с тобой – мол, у тебя что-то разладилось. Он знает, что мы приятели. Хотел, чтобы я просто… – Мартинес в нерешительности замолчал. Ему искренне нравился циничный, остроумный Стивенс. Втайне, в глубине души Мартинес восхищался этим человеком – образованным, обстоятельным.

Он бросил краткий взгляд на мужчину в другом конце комнаты. Рик прислонился к стене, придерживая забинтованную руку и рассеянно смотря вдаль. Казалось, он смотрел в пустоту, в бездну, пытаясь понять жестокую реальность ситуации. Но в то же время, по крайней мере в глазах Мартинеса, он выглядел твердым, как скала, готовым убить при необходимости. Его волевой, поросший щетиной подбородок, морщинки в уголках глаз, собравшиеся там за те годы, когда он смеялся, недоумевал или подозрительно щурился, а может, делал все перечисленное, – все это, казалось, принадлежало человеку другого сорта. Может, он не обладал учеными степенями и не занимался частной практикой, но с ним, определенно, стоило считаться.

– Не знаю, – наконец пробормотал Мартинес, снова повернувшись к доктору. – Думаю, он просто хотел, чтобы я… удостоверился, что ты не собираешься создавать никаких проблем и все такое. – Снова пауза. – Он просто хочет знать, что ты счастлив.

Теперь настала очередь доктора посмотреть в другой конец комнаты и все взвесить.

В конце концов губы Стивенса скривились в фирменной ухмылке, и он сказал:

– А он знает?

Арена ожила. Зазвучали фанфары оглушительного хеви-метала, зрители зашлись нечеловеческими криками, и по команде на их суд из тени северного вестибюля, как потрепанный жизнью Спартак, вышел грязный, морщинистый, необразованный громила, известный под именем Юджина Куни. Его стальные плечи прикрывала старая футбольная экипировка, а в руках он держал заляпанную кровью биту, обмотанную скотчем.

Зрители подзуживали его, пока он шел сквозь строй ходячих мертвецов, прикованных к воротам у кромки поля. Твари протягивали к нему свои руки, прогнившие челюсти клацали, потемневшие зубы стучали, тонкие струйки черной желчи поблескивали на тусклом свету. Юджин приветствовал мертвецов, подняв вверх средний палец. Толпа любила этого борца и одобрительно заревела, когда Юджин занял свое место в центре арены, взмахнув битой с преувеличенной торжественностью, которой позавидовал бы любой знаменосец. Воняло гниющими органами и разлагающимися потрохами.

Взмахнув битой, Юджин замер в ожидании. Зрители тоже затихли. Казалось, вся арена притаилась в преддверии появления противника.

Наверху, в кабине комментаторов, из-за спины Губернатора, наблюдавшего за представлением, Гейб громко спросил, повысив голос, чтобы его было слышно:

– Шеф, вы уверены?

Губернатор даже не взглянул на него.

– У меня есть шанс посмотреть на то, как избивают эту сучку, и не вымотаться при этом. Да, по-моему, лучше и не придумаешь.

Донесшийся с поля шум приковал их внимание к лучу света, освещающему южный портал.

Губернатор улыбнулся:

– Отличное будет зрелище.

Женщина резкими, порывистыми шагами вышла на арену из темного вестибюля. Голова ее была опущена, плечи скрывались под монашеским одеянием, дреды развевались на ветру. Она двигалась быстро и решительно, несмотря на раны и изнеможение, как будто бы намереваясь просто схватить за шкирку отбившегося кролика. Длинный, изогнутый меч, который она сжимала в правой руке, был направлен вниз под углом в сорок пять градусов.

Она шла так быстро, так естественно, так смело, что экзотический вид противницы и ее странное, отрешенное поведение тут же завладели сознанием зрителей, как будто вся толпа одновременно вдохнула и задержала дыхание. Живые трупы пытались дотянуться до удивительной женщины с первоклассным мечом в руке, пока она шла мимо, окружив ее и как будто бы прося ее о чем-то, но она лишь приближалась к Юджину, не выказывая никаких чувств, никаких эмоций, никакой радости.

Вскинув биту, Юджин прорычал какое-то маловразумительное проклятье и бросился на противницу.

Казалось, он двигался в замедленной съемке: женщина быстро и без усилий пнула гиганта, угодив ему прямо по гениталиям. Удар пришелся как раз в мягкое место промеж его ног, и громила взвизгнул, как девчонка, согнувшись пополам, словно во внезапной агонии. Зрители ахнули.

За этим последовал быстрый и точный взмах лезвия.

Женщина в плаще резко развернулась, сделав изящный пируэт, и сжала меч обеими руками – и движение это было таким естественным, таким отработанным, таким точным, таким неизбежным, что казалось, будто она умела это с рождения, – после чего обрушила клинок на шею здоровяка. Вручную выделанное лезвие, закаленное мастерами-оружейниками по традициям, передающимся сквозь века, отрубило голову Юджину Куни, не дав тому издать ни звука.

Сперва блеск стали, отсвет стадионного прожектора на клинке и вид головы гиганта, отсеченной мечом с той же легкостью, с которой бензопила проходит сквозь головку сыра, показались зрителям на трибунах столь нереальными, что реакция их была неловкой: многие закашлялись, раздалось несколько нервных смешков, а затем нахлынуло цунами тишины.

Внезапное спокойствие, охватившее пыльный стадион, было таким неуместным, таким нежданным, что возмущение зрителей пробудил только гейзер крови, вырвавшийся из чисто рассеченной шеи Юджина Куни, пока безголовое тело, подобно кукле, оседало на землю – сначала на колени, потом на брюхо, пока вся громада не превратилась в безжизненную груду бесполезной плоти.

Жилистый мужчина вскочил на ноги за тусклым стеклом наблюдательной вышки. Губернатор уставился на арену, стиснув зубы, и прошипел:

– Какого черта?!

Прошло долгое мгновение. Все было как во сне. Казалось, каждого, кто находился в комментаторской кабине и на трибунах, сковал паралич. Затем Гейб и Брюс подошли к окну, сжимая и разжимая кулаки. Губернатор пнул металлический складной стул, который отлетел к соседней стене и громко ударился о нее.

– Идите вниз! – Губернатор указал на зрелище, разворачивавшееся на арене – черная амазонка стояла с мечом наготове, а мертвецы тянули к ней свои руки, – а затем крикнул Гейбу и Брюсу: – Загоните назад кусачих и УБЕРИТЕ ЕЕ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ С ГЛАЗ МОИХ! – Он пылал яростью. – Клянусь, я убью эту сучку!

Гейб и Брюс бросились к двери, по дороге натыкаясь друг на друга.

На полу женщина в плаще – никто пока не знал даже ее имени – спустила свой гнев на кольцо ходячих мертвецов, сжимавшееся вокруг нее. Казалось, она танцевала.

Припав к земле, она развернулась и в тот же момент обрушила меч на первого ходячего. Лезвие прошло сквозь истлевшие вены и сухожилия на шее мертвеца и без труда снесло первую голову.

В искусственном свете блеснула кровь, и голова покатилась по земле. Тело упало. Женщина развернулась. С плеч полетела следующая голова, во все стороны брызнула желчь. Женщина снова развернулась и взмахнула мечом по направлению к другому мертвецу, после чего очередная голова упала на землю в кровавом тумане. Снова разворот, и снова удар… еще, и еще, и еще… пока земля не почернела от спинномозговой жидкости, а женщина не запыхалась.

К этому моменту – незаметно для зрителей и женщины, стоявшей в центре арены, – Гейб и Брюс спустились к подножию лестницы и побежали в сторону ворот, ведущих на трек.

Толпа взревела – странные гавкающие звуки смешались со свистом, – и неискушенному уху было не понять, злились зрители, пугались или радовались. Этот гвалт, похоже, придавал сил женщине на арене. Она покончила с тремя последними мертвецами, изобразив изящную комбинацию гран-плие, жете и смертельного пируэта. Меч тихо отсекал головы, женщина танцевала в кровавой бане, земля пропитывалась темно-красной жидкостью.

В эту секунду Гейб пересек первую полосу трека, и вместе с Брюсом, не отстававшим ни на шаг, они направились к женщине, которая стояла к ним спиной. Гейб первым достиг ее и буквально обрушился на нее всем телом, словно у него был всего один шанс повалить нападающего, пока тот не заработал очки.

Женщина тяжело осела на землю, меч вылетел у нее из рук. В рот ей набилась пыль. Двое мужчин набросились на нее. Она резко выдохнула – с момента появления в Вудбери она произнесла от силы слов десять – и распласталась на земле под их весом, то и дело шумно вдыхая, пока они не давали ей поднять головы. В воздух взлетали маленькие облачка пыли, поднимаемые ее гневными вздохами. Глаза женщины сверкали от ярости и боли.

Зрители замерли в недоумении, внимая всему на глубинном уровне. С трибун снова не раздавалось ни звука. Тишина, повисшая над ареной, оглушала. Раздавалось лишь порывистое дыхание поваленной на землю женщины, а затем что-то тихо щелкнуло на наблюдательной вышке.

Появился Губернатор. Он был опьянен яростью, и кулаки его сжались так сильно, что ногти разрезали ладони до крови.

– ЭЙ!

Низкий женский голос, прокуренный, хриплый от напряжения, взывал к нему снизу. Он остановился на ступенях.

– Эй, сукин сын! – Голос принадлежал женщине в потрепанной одежде, которая сидела на среднем ряду между двумя похожими на беспризорников мальчишками в разодранных куртках. Она сердито смотрела на Губернатора. – Это еще что за дерьмо?! Я не хочу, чтобы мои мальчики смотрели на это! Я привожу их сюда на битвы, ради зрелища, а сегодня вы устроили чертову резню! Черт возьми, я не хочу, чтобы мои мальчики наблюдали за убийствами!

Толпа взорвалась. Гейб и Брюс заломали женщине руки и повели ее под трибуны. Зрители выражали свое неодобрение. Ропот перерастал в сердитые крики. Большая часть пришедших была согласна с женщиной, но сейчас ими руководило нечто более глубокое. Почти полтора года, проведенных в аду, в лишениях, в скуке и в постоянном ужасе, нашли свое воплощение в неистовых воплях и стонах.

– Вы травмируете их! – продолжала женщина, перекрикивая гул. – Я пришла посмотреть на драку – сломанные кости, выбитые зубы, – а не на это! Это ни в какие ворота не лезет! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?!

Губернатор помедлил на лестнице и взглянул на толпу. В нем бушевала ярость, которая пожаром охватила все до последней клетки его тела, заставив глаза затуманиться, а спину похолодеть. Глубоко внутри он мучился… «Контроль… Контролируй ситуацию… Выжги эту язву… Выжги ее сейчас же!»

Женщина на трибунах заметила, что он пошел прочь.

– Эй! Черт вас дери! Я с вами говорю! Нечего бежать от меня! Вернитесь сейчас же!

Губернатор спустился по ступенькам, не слыша свиста и криков, и ушел с мыслью о мщении и адских муках.

Они бежали очертя голову… Затерявшись в темноте ночи… Они продирались сквозь чащу, отчаянно надеясь спрятаться в лагере. Три женщины, одной за пятьдесят, другой ближе к шестидесяти, а третьей – немного за двадцать… Они поскальзывались на листьях и спотыкались о корни, пытаясь вернуться на поляну, где стояли палатки и трейлеры, до которой оставалось меньше мили в северном направлении. Эти бедняжки просто хотели собрать немного ежевики, но оказались окружены. Их застали врасплох. Поймали в ловушку. Что пошло не так? Они действовали тихо, незаметно, проворно и собирали ягоды в подол платьев, не разговаривая друг с другом и используя только жесты… Но теперь ходячие окружали их со всех сторон, воняло все сильнее, а из-за деревьев раздавалось монотонное хрипение, похожее на шум бормашины. Одна из женщин вскрикнула, когда из чащи к ней протянулась рука, схватившая ее за юбку. Как все случилось так быстро? Ходячие появились из ниоткуда. Как эти монстры нашли их? Внезапно ходячие мертвецы преградили им дорогу, отрезав пути к отступлению, окружив их, и женщины запаниковали… Их пронзительные крики становились все громче, пока они пробивались сквозь атакующих… Кровь смешивалась с темно-бордовым соком ягод… А затем стало слишком поздно… И кровь их оросила лес… И крики их затихли в непрекращающемся хрипе.

– Их стали называть женщинами Доставалы, – сказала Лилли, поежившись.

Она сидела на пожарной лестнице у квартиры Остина, завернутая в одеяло, и рассказывала страшную историю.

Было поздно. Они не сходили с места почти час. Огни арены давно погасли один за другим, и недовольные горожане расползлись по своим норам. Остин сидел рядом, курил самокрутку и внимательно слушал девушку. Внутри его бушевали чувства, которые он никак не мог понять. Ему нужно было разобраться в себе, прежде чем говорить самому, поэтому он молчал и внимал рассказу Лилли.

– Когда я была с Джошем и остальными, – измученно продолжила она, – они говорили: «Будь осторожна… Всегда пользуйся прокладками во время цикла и смачивай их в уксусе, чтобы скрыть запах… Иначе повторишь судьбу женщин Доставалы».

Остин едва слышно вздохнул.

– Видимо, у одной из них были месячные.

– Так и есть, – ответила Лилли, подняв воротник и натянув одеяло на плечи. – Оказывается, ходячие чувствуют запах менструальной крови, как акулы… Это для них как маяк.

– Боже.

– К счастью, у меня всегда все было по расписанию. – Она покачала головой, снова поежившись. – Проходит двадцать восемь дней с предыдущих месячных – и я не высовываюсь, сижу дома или в каком-нибудь безопасном месте. С момента Обращения я старалась внимательно следить за календарем. Поэтому я и поняла. У меня была задержка, и я сразу все поняла. Я чувствовала себя неважно, живот припух… и у меня была задержка.

Остин кивнул.

– Лилли, я просто хочу, чтобы ты…

– Не знаю… Не знаю, – бормотала она, как будто бы не слыша его. – В любое другое время это было бы так важно, а сейчас, в этом безумии…

Остин дал ей выговориться, а затем произнес очень мягко и очень тихо:

– Лилли, я просто хочу, чтобы ты кое-что знала. – Он посмотрел на нее повлажневшими глазами. – Я хочу, чтобы у нас родился ребенок.

Она взглянула на парня. В прохладном воздухе повисло долгое молчание. Лилли опустила глаза. Заминка разрывала Остину сердце. Он хотел сказать гораздо больше, хотел доказать ей, что говорил искренне, хотел, чтобы она поверила ему, но слов не хватало. Он не слишком умел говорить.

Наконец Лилли посмотрела на него, и в глазах ее блеснули слезы.

– Я тоже, – произнесла она почти шепотом, а затем рассмеялась. И это был очищающий смех, немножко нервный и истеричный, но все равно очищающий. – Господи, помоги… Я тоже хочу его… Я его хочу.

Они неуклюже обхватили друг друга руками и долго сидели так на холодном ветру у окна Остина. Слезы катились по их щекам.

Через некоторое время Остин провел рукой по лицу Лилли, убрал волосы у нее со лба, вытер слезы и улыбнулся.

– У нас все получится, – прошептал он. – Должно получиться. Так мы обманем даже конец света.

Лилли кивнула, погладив его по щеке.

– Ты прав, красавчик. Уж если прав, так прав.

– Кроме того, – сказал он, – у Губернатора теперь все здесь под контролем. Город стал для нас безопасен… Вот дом для нашего ребенка. – Он нежно поцеловал Лилли в лоб, понимая, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. – Ты была права насчет него, – тихо сказал Остин, обнимая девушку. – Этот парень знает, что делает.

Глава четырнадцатая

В подземном коридоре раздавалось эхо шагов. Они быстро приближались: кто-то спускался по лестнице, пропуская ступеньки, двигаясь резко и решительно, привлекая в темноте внимание Гейба и Брюса. Двое стражников стояли возле самой дальней камеры, пытаясь восстановить дыхание после схватки с чернокожей женщиной. Неровный свет лампы отбрасывал тени на их лица.

Несмотря на свою худобу, женщина оказывала яростное сопротивление. На мускулистых руках Гейба красовались рубцы от ее ногтей, а Брюс потирал щеку прямо под правым глазом, куда эта стерва угодила своим локтем. Но все это не могло сравниться со смерчем, который приближался к ним по узкому коридору.

Мужчина отбрасывал длинную тень, подсвеченный сзади заключенными в сетку лампами. Подойдя ближе, он остановился. Кулаки его были сжаты.

– Ну? – сказал он, не доходя тридцати футов до камеры. Голос отдавался эхом, на узком лице лежала тень. – Она там? – Голос его звучал странно, искаженный от гнева. – Вы бросили ее назад в камеру? Она связана? ХОРОШО?!

Гейб тяжело сглотнул.

– Мы бросили ее назад, да… Но это было непросто.

Брюс все еще тяжело дышал от напряжения, держа в огромной руке тонкий меч, как ребенок держит сломанную игрушку.

– Эта стерва совсем ненормальная, – пробормотал он.

Губернатор остановился перед ними, неистово сверкая глазами.

– Плевать! Просто… Я просто… ДАВАЙ СЮДА ЭТУ ЧЕРТОВУ ШТУКУ!

Он вырвал меч из рук Брюса, который непроизвольно вздрогнул.

– Сэр? – неуверенно переспросил он низким голосом.

Губернатор резко выдохнул и скрипнул зубами, шагая из стороны в сторону, сжимая кутана так, что побелели костяшки на его руке.

– Да как она посмела?! Я сказал ей, сказал, что дам ей пощаду, если она, черт возьми, окажет мне услугу, одну чертову услугу! ОДНУ УСЛУГУ! – Его громогласный рев практически пригвоздил охранников к стене. – И она согласилась помочь! ОНА СОГЛАСИЛАСЬ!!! – В висках стучала кровь, зубы были сжаты, на шее проступили жилы, зубы обнажились – Филип Блейк напоминал запертого в клетку зверя. – Черт! Черт! ЧЕРТ! – Он повернулся к стражникам и, брызгая слюной, проревел: – У нас. Было. Соглашение!

– Шеф, может, если мы… – вступил Гейб.

– Заткнись! ЗАТКНИСЬ, ТВОЮ МАТЬ!

По коридорам прокатилось эхо. Последовавшая за ним тишина могла проморозить целое озеро.

Губернатор взял себя в руки. Он успокаивался, вдыхая и выдыхая, и странным образом держал меч, как будто бы собираясь атаковать своих подручных. Затем он пробормотал:

– Если вы не отговорите меня, я зайду туда и рассеку чертову тварь надвое, вонзив ей эту штуку промеж ног.

Ответа от двух других мужчин не последовало. Идей у них не было.

Молчание казалось ледяным.

В этот момент раздались другие шаги – тяжелые, спешные, неровные, – которые доносились из лабиринта сервисных помещений и разоренных коридоров под гоночным треком. В затхлой палате госпиталя эти шаги – которые приближались с южной части арены – все еще не были слышны, оставаясь слишком далеко.

Именно в этот момент, за несколько мгновений до того, как стало известно о жутком повороте событий, флуоресцентные лампы под потолком мигали и мерцали, подпитываемые непостоянным током генераторов на верхнем уровне. Свет вспыхивал и затухал, слышалось монотонное хрипение – и все это заставляло Рика нервничать.

Он сидел на кушетке в углу и наблюдал за тем, как доктор Стивенс мыл руки над раковиной. Глубоко вздохнув, усталый доктор потянулся и размял затекшие мышцы спины.

– Так, – сказал он, снимая очки и протирая глаза. – Я пойду домой, посплю – или хотя бы попытаюсь. Я давно уже хорошо не спал.

Из кладовой на другом конце комнаты появилась Элис, которая держала в одной руке гидротермическую иглу, а в другой – флакон с сильным антибиотиком нейтродином. Подготовив иглу, она многозначительно взглянула на доктора.

– Вы в порядке?

– Да, все хорошо… Я жив и здоров… И нет такой проблемы, которую не решит бутылка «Столичной». Элис, зайдешь за мной, если случится что-нибудь серьезное? – Он еще раз обдумал свое указание. – Я имею в виду, если я буду нужен.

– Конечно, – ответила она, закатав Рику рукав и промокнув спиртом место укола. Она ввела ему еще пятьдесят кубиков лекарства, рассеянно разговаривая с доктором. – Отдохните.

– Спасибо, – сказал Стивенс, после чего вышел из палаты и захлопнул за собой дверь.

– Итак… – Рик посмотрел на Элис, которая прижала марлю к месту укола на его руке. – Что между вами? Вы, ребята…

– Вместе? – Она мечтательно улыбнулась, словно обрадовавшись тонкой шутке. – Нет. Мне кажется, он бы этого хотел. Честно говоря, он хороший человек. Даже прекрасный. Мне он очень нравится. – Элис покачала головой, бросив использованный флакон в корзину для мусора и снова опустив рукав Рика. – Но, хоть и наступил конец света… он для меня слишком стар.

Лицо мужчины смягчилось.

– Так вы…

– Свободна? – Элис сделала паузу и внимательно посмотрела на него. – Да, но я никого не ищу, а у вас еще и кольцо на пальце, так что… – Она осеклась. – Ваша жена еще жива? Простите, что я…

– Жива, – вздохнул он. – Все в порядке. Не переживайте, я просто поддерживаю беседу. Простите, что показалось, будто я… – Он снова вздохнул. – Так вы тоже врач? Медсестра? Фельдшер? Еще кто-то?

Элис подошла к загроможденному столу, придвинутому к стенке, и записала что-то в карту.

– Вообще-то я училась в университете, хотела стать дизайнером интерьеров, но потом кусачие – или ходячие, как ни назови, – изменили мои планы. Еще несколько месяцев назад я ничего не умела.

– А сейчас? Как вы всему научились? – Казалось, покалеченный мужчина проявлял искренний интерес, как будто бы они спокойно беседовали за чашечкой кофе. – Доктор Стивенс научил вас?

– В основном он, – кивнув, ответила она, продолжая составлять список инвентаря и лекарств и подсчитывать, сколько осталось запасов. В Вудбери любой товар был в дефиците – особенно лекарства, – поэтому Стивенс разработал точную систему учета, которой безоговорочно следовала Элис.

Последовала пауза, во время которой шаги раздались уже в коридоре, ведущем к госпиталю. Они все еще были достаточно далеко и не достигали ушей Рика и Элис, но приближались быстро, решительно, неотвратимо.

– Учеба всегда давалась мне легко, – сказала Элис. – Даже в детстве. Честно говоря, мне достаточно всего раз – может, два – увидеть, как он что-нибудь делает, и я уже могу это повторить.

– Что ж, это впечатляет, – улыбнулся Рик.

– Да ладно вам! – Девушка обменялась с ним взглядом. – Я не считаю, что внимательность – это нечто особенное только потому, что большинству людей она не свойственна. – Сделав паузу, она вздохнула. – Как-то грубо прозвучало, да? Как будто бы я та еще стерва? Со мной всегда так. Извините.

– Не стоит, – сказал Рик, улыбнувшись шире. – Мне так не показалось. И, кроме того, вы правы. – Он опустил глаза на туго забинтованный обрубок руки. – Большинство людей вообще ни на что не обращает внимания. – Он снова посмотрел на девушку. – Они так переживают из-за своих проблем, что даже не замечают ничего вокруг.

Опять обратившись взглядом к искалеченной руке, он хрипло вздохнул.

Элис взглянула на него.

– Что такое?

– Я скучаю по жене, – тихо сказал он, смотря в пол. – Я просто… Никак не могу выбросить ее из головы. – Долгая пауза, а затем: – Она беременна.

– Правда? – переспросила Элис.

– Да, – кивнул Рик. – Ей рожать через пару месяцев. Когда я видел ее в последний раз, она… с ней… с ней все было в порядке. – Он тяжело сглотнул. – Хотя с ребенком все не так просто… Я не знаю, от…

Дверь в противоположном конце комнаты распахнулась, оборвав его на полуслове.

– Рик, вставай! СЕЙЧАС ЖЕ!

В госпиталь ворвался человек в выцветшей банане и безрукавке. В мускулистых руках он сжимал мощную винтовку, под мышками расползались пятна пота.

– Давай, нужно идти! – крикнул мужчина, подскочив к Рику и схватив его за руку. – ПРЯМО СЕЙЧАС!

– Что?… Какого черта ты делаешь?

Рик отшатнулся от обезумевшего человека. Элис тоже попятилась, опешив от удивления.

Мартинес заглянул в глаза Рику.

– Я спасаю твою жизнь.

– О чем ты? – моргнул Рик. – Каким образом ты спасаешь мою жизнь?!

– Я вытаскиваю тебя отсюда! Помогаю тебе сбежать! Давай же!

– Пусти меня, твою ж мать!

Рик вырвал руку. Сердце забилось чаще.

Мартинес поднял ладонь в жесте раскаяния.

– Так. Слушай, прости. Видишь ли, нам просто надо торопиться. Будет непросто вытащить тебя так, чтобы никто не заметил. Слушай меня. Я выведу тебя, но угнать тачку не получится – у нас заправлено всего несколько штук, и по-тихому взять их сложно.

Рик и Элис испуганно переглянулись, а затем Рик снова посмотрел на Мартинеса.

– Зачем ты…

– Если твое отсутствие заметят, пока мы не уйдем достаточно далеко, нас смогут отследить. Нужно выбраться так, чтобы довольно долго все оставались в неведении. – Мартинес посмотрел на Элис, а затем опять на Рика. – А теперь давай, пора идти!

Рик глубоко вздохнул, пытаясь унять бурю противоречивых чувств, поднявшуюся в нем, а затем кратко, неохотно кивнул. Он взглянул на Элис и перевел глаза на Мартинеса, который развернулся и направился к двери.

– Стой! – Рик остановил Мартинеса на полпути к выходу. – Мне сказали, что у двери стоят охранники! Как мы пройдем мимо них?

Несмотря на волнение, Мартинес почти улыбнулся.

– Мы о них уже позаботились.

– Мы?! – Рик быстрым шагом последовал за ним и вышел в коридор.

Одна Элис осталась стоять у распахнутой двери.

Осторожно пробираясь по центральному коридору, избегая освещенных лампами мест, спускаясь по лестнице на следующий уровень и быстро делая два поворота, Мартинес безмолвно молился о том, чтобы никто их не увидел. О плане знали только он сам и Губернатор, а ребята вроде Гейба и Брюса привыкли сначала стрелять, а уж потом задавать вопросы. Точнее, не задавать их вовсе. Когда они подошли к одной из камер, Мартинес молча поднял руку, предупреждая Рика. Мужчины остановились у двери.

– Думаю, ты уже знаком с моим сообщником, – прошептал Мартинес и быстро распахнул металлическую дверь.

На цементном полу темной камеры без сознания лежали двое подручных Губернатора – Пенни и У, – избитые и окровавленные, но все еще живые. Над ними возвышался третий человек в защитной экипировке. Он тяжело дышал, кулаки его были сжаты, в одной руке виднелась полицейская дубинка.

– ГЛЕНИ!

Рик ворвался в камеру и подбежал к молодому человеку.

– Рик, боже, ты жив!

Молодой азиат в черной, похожей на спецназовскую, экипировке обнял Рика. Круглое мальчишеское лицо, темные миндалевидные глаза и короткая стрижка делали юношу похожим на новобранца, который успел пройти лишь базовый курс подготовки. «Или на бойскаута», – подумал Мартинес, стоявший в дверях и наблюдавший за трогательной встречей.

– Я думал, ты труп, приятель, – сказал азиат. – Мартинес твердил, что видел тебя, но не знаю… Пожалуй, я этому не верил, пока мы не встретились. – Он посмотрел на культю Рика. – Боже, Рик, было столько крови…

– Я в порядке, – ответил Рик, посмотрев вниз и прижав замотанный окровавленным бинтом обрубок к животу. – Думаю, мне повезло, что этот придурок забрал у меня только руку. А ты как? – Он потрепал юношу по закрытому марокеновыми доспехами плечу. – Мне сказали, что тебя отпустят. Будто ты рассказал что-то о тюрьме, и они хотят, чтобы ты привел их прямо к месту.

Юноша нервно рассмеялся, и Мартинесу показалось, что его смех напоминал скорее дыхание запыхавшегося пса.

– О, да они даже не задавали мне никаких вопросов. – Лицо его изменилось: глаза сузились, челюсти сжались. Он посмотрел под ноги. – Рик, я целый день сидел в гараже по соседству с камерой, в которой держали Мишонн. – Последовала пауза, в глазах юноши промелькнуло отвращение. – Рик…

Он снова остановился. Казалось, ему сложно было даже вдохнуть, не говоря уже о том, чтобы описать происходившее. Стоявший в другом конце комнаты Мартинес внимательно слушал их разговор. Он впервые услышал имя чернокожей женщины, и по какой-то причине от одного его звука – Ми Он? Мишин? – ему стало не по себе. Он не мог понять почему.

Рик снова потрепал юношу по плечу.

– Все в порядке, Глени. Мы вытащим ее и выберемся отсюда.

– Рик, я люблю Брэгги, – наконец сказал азиат, посмотрев на друга влажными глазами. – Я не хочу никому зла… но то, что я слышал… то, что они делали с Мишонн… – Он снова замолчал, а затем взглянул на Рика и дрожащим голосом сказал: – Мне кажется, я бы рассказал что угодно, лишь бы они прекратили. – Он проглотил стыд. – Но они даже не спрашивали. – Пауза, гневный взгляд. – Как будто бы они устроили все это, чтобы поиздеваться надо мной.

В этот момент в разговор вступил Мартинес, готовый сдвинуть дело с мертвой точки.

– Это почти так, – сказал он низким и хриплым голосом, а затем угрюмо посмотрел на каждого из мужчин и продолжил: – Филип – Губернатор, или как угодно еще, – постепенно переходит все границы. Я слышал о всяком дерьме – ну, знаете, шепотки, слухи… Но верить им мне не хотелось. – Мартинес глубоко вздохнул. – Просто решил не обращать на это внимания – так ведь ничего не надо предпринимать. Но увидев тебя, – он кивнул Рику, – я заподозрил, что ответственность за «несчастный случай», который произошел с твоей рукой, лежит как раз на нем.

Рик и Глени переглянулись на другом конце комнаты, без слов поняв друг друга. Мартинес заметил это, но не показал виду.

– Он сказал мне встать на место одного из его стражников, – уже тише продолжил Мартинес, – покараулить гараж, в котором держали Ленна. Я не знал, что там узники. Я в основном занимаюсь охраной территории – все время провожу на баррикадах. – Он снова вздохнул и посмотрел на собеседников. – Я не мог допустить, чтобы все это продолжалось, – нужно было покончить с этим чертовым безумием. – Он опустил глаза. – Черт возьми, мы же все еще люди!

Рик задумался над его словами и медленно облизал губы. Морщины на его лице стали глубже. Он посмотрел на Ленна.

– Проклятая одежда! – Он перевел взгляд на Мартинеса. – Моя одежда! – Рик покачал головой. – Мы были в защитных костюмах, а когда меня осматривал врач… кто-то точно видел, что было у меня под доспехами.

Он медленно покачал головой, смотря на неровные шлакоблочные стены. В углы камеры стекались струйки ржавой воды – или крови.

– Боже, – прошептал он.

Юноша взглянул на него.

– О чем ты?

– Комбинезон, оранжевый комбинезон, – пробормотал Рик. – Так они и узнали о тюрьме. Как я мог так ужасно сглупить?

– Пойдемте! – Мартинес услышал достаточно, а часы тикали. – Надо выбираться отсюда.

Рик кивнул Геенну, и тот опустил защитный козырек.

Затем все трое выскользнули из камеры и пошли по коридору в сторону выхода.

На самом нижнем уровне почти десять мучительных минут Гейб и Брюс не сдвигались с места и стояли возле грязной шлакоблочной стены, примыкающей к камере.

Губернатор шагал перед ними из стороны в сторону, держа в руках кутана. Коридор освещали стоваттные лампочки, он оказывался то на свету, то в темноте и бормотал что-то себе под нос. Глаза его остекленели от ярости и безумия. Каждые несколько секунд из-за металлической двери гаража доносился едва слышный шепот женщины. С кем она, черт возьми, разговаривала? Что за недуг поразил мозг этой женщины?

Гейб и Брюс ждали приказаний, но давать их никто не собирался: казалось, Губернатор боролся с жуткими голосами в своей голове, пытаясь мечом разрубить на кусочки все свои проблемы. Он то и дело хрипло и гневно бормотал:

– Черт… черт… как это… черт… какого черта?…

В какой-то момент Гейб решил заявить о себе:

– Эй, шеф, может, проверить те тюрьмы к югу от Олбани? Есть несколько возле…

– Заткнись на хрен! – Губернатор шагал из стороны в сторону. – Придется теперь собирать новых кусачих для битв! Искать новых борцов! ЧЕРТ!

– Шеф, а что, если мы… – вступил Брюс.

– ЧЕРТ! – Меч просвистел в воздухе. – Чертова стерва!

Губернатор повернулся к двери и изо всех сил врезал ботинком по ржавым железным панелям. Раздался грохот, на двери образовалась огромная вмятина. Гейб и Брюс вздрогнули.

– ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! – Губернатор повернулся к подручным. – ОТКРЫВАЙТЕ!!!

Гейб и Брюс обменялись быстрым взглядом, и Брюс подошел к двери, обеими руками взявшись за створку.

– Я хочу, чтобы ее проклятые кишки разлетелись во все стороны, – проревел Губернатор. Дверь скрипнула, и Губернатор дернулся, словно сквозь него пропустили разряд электрического тока. – СТОЙ!

Брюс замер, наполовину открыв дверь и придерживая ее своими огромными руками. Оба подручных развернулись и уставились на своего начальника.

– Закрывай, – сказал Губернатор. Голос его снова стал нормальным, как будто дернули за выключатель.

Брюс взглянул на него.

– Хорошо, шеф… Но зачем?

Губернатор потер переносицу, затем глаза.

– Я собираюсь…

Гейб и Брюс замерли в ожидании, еще раз обменявшись взглядом. Наконец Брюс облизнул губы.

– Вы в порядке, шеф?

– Мне нужно поспать и обдумать это, – тихо ответил тот. – Не хочу сделать что-нибудь такое, о чем потом буду сожалеть.

Он глубоко вздохнул и размял шею, а затем развернулся и пошел прочь.

– Нужно взглянуть на проблему под всеми углами, – пробормотал он на ходу, даже не смотря на мужчин. – Вернусь через несколько часов.

Губернатор исчез за углом в конце коридора, подобно призраку, двигаясь в тускло освещенном коридоре.

– СТОЙТЕ!

Голос донесся из темноты за спинами беглецов, из глубины коридора, и сперва Мартинес решил, что их раскусили и весь его план накрылся медным тазом, не успели они сделать и шага за границу города.

– Остановитесь, пожалуйста!

Трое мужчин остановились возле пересечения двух тоннелей. Волоски на шее Мартинеса встали дыбом. Все друг за другом развернулись – сначала Мартинес, затем Рик и, наконец, Глени. Каждый тяжело дышал, сердца отчаянно колотились, дрожащими руками каждый тянулся к оружию. Все пытались разглядеть, кто кричал. Из темноты к ним быстро приближался человек, который вскоре вошел в конус света от лампы.

– Подождите, – сказала молодая женщина.

На свету оказалась ее прическа – блеснули светлые волосы, заплетенные в колосок, выбившиеся прядки падали на юное лицо. Белый халат светился в сумраке подземелья. Девушка приближалась к беглецам, еле дыша.

– В чем дело, Элис? – спросил Рик. – Чего ты хочешь?

– Я подумала… – дрожащим голосом сказала она, пытаясь восстановить дыхание в мрачном и душном тоннеле. Недалеко от них, всего на один уровень выше, за вестибюлями, ветер гулял по пустым скамьям и трибунам. – Если вы уходите, – сказала она, – возьмите с собой и нас. Меня и доктора Стивенса.

Мужчины многозначительно переглянулись, но никто не сказал ни слова.

Элис посмотрела на Рика.

– Где бы вы ни жили, там явно лучше, чем здесь… А раз ваша жена беременна, мы вам пригодимся.

Рик обдумал ее слова, а затем слегка улыбнулся:

– Спорить не буду. Мы бы вас с радостью приняли. Вообще-то…

– Так, мальчики и девочки, – перебил его Мартинес натянутым, как струна, голосом. – Нужно идти прямо сейчас.

Они быстро пошли по виляющему тоннелю и спустились вниз по рампе. Время бежало. В итоге они оказались в кромешной темноте полуподвального помещения. Глени примерно представлял, где держали Мишонн, – его сбили с толку бесконечные гаражные двери, похожие друг на друга, и раздражающе одинаковые следы старой смазки на стенах, но он точно помнил, что тащили его по этому уровню. В конце концов они нашли самый дальний и узкий коридор и остановились у поворота.

– Я почти уверен, что это прямо за углом, – прошептал Глени, когда они затаились в тени на пересечении двух тоннелей.

– Хорошо, – тихо отозвался Рик. – Забираем ее, забираем доктора и уходим. – Он взглянул на Мартинеса. – Сколько идти до дома доктора и затем до стены? Можно выйти незаметно?

– Обсудим позже! – Мартинес поднял вверх затянутую в перчатку руку, а голос его понизился до шепота. – Подождите… Тихо. Держитесь позади меня. – Он осторожно выглянул из-за угла, а затем снова повернулся к группе. – Я буду чертовски удивлен, если Губернатор не поставил стражника возле камеры с вашей подругой.

– Почему бы нам… – начал Рик.

– Открытое наступление – не лучшая идея, – предупредил его Мартинес. – Если не хотите поймать пулю. Здесь каждый меня знает. Я пойду один, а когда закончу, позову вас, ребята.

Никто не стал с ним спорить.

Мартинес глубоко вздохнул, взял себя в руки и вышел из-за угла. Трое беглецов опасливо прижались друг к другу в темном тоннеле.

Глени взглянул на Элис.

– Привет, я Глени.

– Я Элис, – нервно улыбнувшись, ответила девушка. – Рада познакомиться.

Рик едва расслышал их слова. Его сердце билось в такт с часами, тикавшими у него в голове. Шанс был всего один.

Глава пятнадцатая

– Эй, как дела, Гейб? – Мартинес нарочито спокойно подошел к последней гаражной двери, махнул рукой и улыбнулся мускулистому стражнику. – Тебя командировали охранять золотой запас, не иначе?

Здоровяк в водолазке, прислонившийся спиной к двери, усмехнулся и покачал головой.

– Не совсем. Здесь сидит та сучка, которая запорола сегодняшнюю битву.

Мартинес подошел еще ближе и встал рядом с Гейбом.

– Ого!

– Она крепкий орешек, – ухмыльнулся здоровяк. – У шефа нет шансов.

Мартинес многозначительно улыбнулся:

– Думаешь, я могу взглянуть? Одним глазком. Не получилось рассмотреть ее на арене. Кажется, она хороша.

Гейб улыбнулся шире:

– О да, она была хороша. Но после того избиения, которое устроил Губернатор, она…

Внезапно последовал удар – быстрый и резкий тычок костяшками пальцев в кадык стражника, – который перекрыл Гейбу кислород и лишил его возможности говорить. Застигнутый врасплох, охранник согнулся пополам и принялся хватать воздух.

Мартинес добил его прикладом винтовки «гранд» 762-грандкалибра. Тупой удар пришелся Гейбу в затылок. Раздался глухой звук.

Охранник свалился на пол лицом вниз, на бетонный пол с его головы потекла струйка крови. Мартинес крикнул через плечо:

– ВСЕ ЧИСТО!

Беглецы крадучись вышли из темноты в конце тоннеля. Глаза их были широко раскрыты, по венам бежал адреналин. Рик быстро взглянул на Гейба, а затем повернулся к Мартинесу и начал что-то говорить, но Мартинес уже подошел к замку гаражной двери.

– Помогите мне открыть дверь. Она вся погнута – не поддается, – хрипло сказал он, вцепившись в край обеими руками. Рик и Глени подошли к нему, и втроем они смогли сдвинуть дверь с места. Петли скрипнули и раскрылись только наполовину.

Все они протиснулись внутрь, и Рик сделал несколько шагов в темноту мрачной камеры, провонявшей плесенью, и тут же застыл на месте, парализованный увиденным. Одного взгляда на подругу ему оказалось достаточно, чтобы в глубине души понять: война уже началась.

Женщина сидела на полу темной камеры, руки ее были привязаны к стенам. Сначала она не узнала друзей. Длинные дреды падали ей на лицо, грудь поднималась и опадала при каждом болезненном вздохе, по полу во все стороны от нее текли ручейки крови. Она попыталась поднять голову и сфокусировать взгляд неподвижных глаз.

– О боже… – Рик осторожно подошел к ней, едва способный говорить. – Ты…

Она подняла голову и плюнула в его сторону. Он отскочил, инстинктивно прикрыв лицо. От обезвоживания, усталости и шока слюна ее превратилась в пыль. Она снова попыталась плюнуть.

– Эй, Мишонн! Полегче, – сказал Рик, опустившись на колени рядом с ней. – Это я. – Голос его смягчился. – Мишонн, это Рик.

– Р-гранд— едва слышно проговорила она хриплым шепотом, пытаясь сфокусироваться. – Рик?

– Ребята! – Рик поднялся на ноги и повернулся к остальным. – Помогите мне отвязать ее!

Все бросились к веревкам. Элис аккуратно отвязала одну из лодыжек, а Глени склонился возле другой и начал возиться со скользящим узлом, бормоча:

– Боже… Ты в порядке?

С уст женщины снова раздался хрип:

– НЧ-нет… Не в порядке… Совсем не в порядке.

Рик с Мартинесом принялись отвязывать ее запястья.

Пока Мартинес распутывал веревку, его терзали противоречивые чувства. Он чувствовал запах бедной женщины, ощущал тот жар, который излучало ее истерзанное тело. В камере пахло отчаянием – потом, открытыми ранами и жестоким сексом. Брюки женщины держались у нее на талии при помощи веревки, за время пыток ткань изорвалась и была покрыта множеством пятен – крови, слез, спермы, пота, мочи, слюны. Все тело было в ссадинах, как будто кто-то прошелся шкуркой по ее рукам и ногам.

Мартинес боролся с желанием признаться во всем этим людям и объяснить им свой план. Глаза его затуманились. Голова кружилась, его тошнило. Неужели все это стоило безопасности этого дрянного города? Крошечного тактического преимущества? Боже, да что же натворила эта женщина, чтобы заслужить такое? На мгновение Мартинес представил, что Губернатор подверг таким пыткам его. Никогда еще Мартинес не чувствовал себя таким сбитым с толку.

Наконец узлы поддались, и женщина со вздохом опустилась на пол.

Все отступили на шаг от Мишонн. Она на мгновение растянулась на полу, лежа на животе и прижавшись лбом к бетону. Ей нелегко было вздохнуть, подняться, привести себя в порядок, и Рик опустился рядом с ней на колени.

– Нужна… – начал он.

Женщина резко дернулась и встала на колени, а затем выпустила из себя всю боль, которая сконцентрировалась в коротком и громком хрипе.

Рик и остальные беглецы не сводили с нее глаз. Пораженные ее запасам энергии, они молча стояли рядом, не зная, что сказать или сделать. Как вытащить ее отсюда? Она напоминала паралитика, который пытался забраться обратно в кресло-каталку.

Внезапно она поднялась на ноги, подгоняемая лишь яростью, и сжала в кулаки изящные руки. Не думая о боли, она осмотрелась, а затем взглянула на Рика и сказала голосом, хрипящим, как фонограф, на который поставили исцарапанную пластинку:

– Давайте выбираться отсюда к чертовой матери.

Они ушли не слишком далеко. Выбравшись с нижнего уровня и поднявшись на один пролет, они пошли по главному коридору и почти достигли его конца, когда Мишонн, теперь возглавлявшая процессию, резко подняла руку, предупреждая остальных.

– Стоп! Кто-то идет.

Все замерли, прижавшись друг к другу у нее за спиной. Мартинес обошел всю группу и встал рядом с Мишонн, прошептав ей на ухо:

– Я разберусь. Никто еще не знает, на что я пошел… Я сделаю так, что вас не увидят.

Из-за угла показалась тень, и послышались шаги.

Мартинес выступил вперед и оказался в конусе света на пересечении коридоров.

– Мартинес? – доктор Стивенс вздрогнул, увидев мужчину в банане. – Что ты тут делаешь?

– Хм, док, мы как раз шли за тобой.

– Что-то случилось?

Мартинес многозначительно взглянул на него.

– Мы уходим из этого города. И хотим, чтобы ты пошел с нами.

– Что? – Стивенс моргнул, наклонил голову и попытался осознать услышанное. – Кто это мы?

Мартинес оглянулся и махнул остальным. На глазах доктора из-за угла друг за другом появились Рик, Мишонн, Глени и наконец Элис. Выйдя из тени, они оказались в резком свете ламп. Все они смотрели на доктора, который смотрел на них, с мрачным выражением лица обдумывая происходящее.

– Эй, док, – в конце концов сказал Рик, – что скажете? Вы с нами или нет?

Лицо доктора едва заметно изменилось: глаза за очками в тонкой оправе сузились, губы на секунду сжались в тонкую линию. На миг показалось, словно он занят постановкой диагноза на основании особенно сложного набора симптомов.

Затем он сказал:

– Мне нужно только забрать кое-какие лекарства из госпиталя, и можем идти. – Он улыбнулся своей фирменной язвительной улыбкой. – За минуту управлюсь.

Миновав раскрошившиеся ворота арены, они поспешили пересечь парковку, стараясь не попасться на глаза одиноким горожанам, которые бродили по боковым улочкам.

Над ними простиралось ночное небо – буйство звезд, затянутых тонкой вуалью облаков. Луны не было видно. Они двигались группой, очень быстро – но не так быстро, чтобы шумом привлечь нежелательное внимание или создать впечатление побега. Кое-кто из прохожих махал им. Никто не узнавал незнакомцев – Рика и Ленна, – но отдельные прохожие оборачивались, заметив женщину с дедами. Мартинес подгонял беглецов.

Один за другим они перепрыгнули через забор в западной части арены и прошли по пустой парковке, направляясь к главной улице. Доктор замыкал цепочку, сжимая в руках сумку с медикаментами.

– Как быстрее всего отсюда выбраться? – запыхавшись, спросил Рик, когда они с Мартинесом остановились, чтобы перевести дух, в тени магазина. Остальные сгрудились рядом.

– Надо идти так. – Мартинес махнул рукой в сторону пустынного тротуара на другой стороне улицы. – Просто идите за мной – я выведу вас.

Они перешли улицу и стали крадучись пробираться в тени. Тротуар тянулся на запад по крайней мере четыре квартала. Пространство под навесами и вывесками было погружено во тьму. Беглецы торопливо двигались в тени, не отставая друг от друга ни на шаг.

– Чем быстрее мы уйдем с открытого места, тем лучше, – тихо сказал Мартинес Рику. – Нам нужно добраться до переулка, а затем перелезть через стену. Здесь она не так сильно охраняется, как у главных ворот. Все должно пройти гладко.

Они миновали еще половину квартала, как вдруг в темноте раздался голос.

– ДОКТОР!

Все сбились с темпа. По спине Мартинеса пробежали мурашки. Беглецы застыли на месте. Обернувшись, Мартинес заметил какого-то человека, который только что обогнул здание, оставшееся позади них.

Быстро, инстинктивно, даже не смотря, Мартинес положил палец на спусковой крючок винтовки, готовый ко всему.

Спустя всего наносекунду Мартинес с облегчением выдохнул и снял палец с курка, поняв, что к ним приближается одна из городских кумушек.

– Доктор Стивенс! – крикнула она слабым от недоедания голосом.

Стивенс развернулся.

– О, здравствуйте, мисс Уильям. – Он нервно кивнул домохозяйке среднего возраста, которая шла прямо к нему. Остальные укрылись в тени, выйдя из поля ее зрения. Доктор встал у нее на пути. – Чем я могу вам помочь?

– Простите за беспокойство, – проговорила она, спеша к нему. Волосы ее были коротко пострижены, фигура терялась в изношенной бесформенной одежде. Женщина смотрела на доктора огромными испуганными глазами. Тонкая талия и высокие скулы давали представление о ее былой красоте. – Мой сын, Мятью… У него небольшой жар.

– О… Хм…

– Я уверена, что бояться нечего, но не хочу рисковать.

– Я понимаю.

– У вас будет время позже?

– Конечно. Я… Я просто… хм… – забормотал доктор, раздражая Мартинеса. Какого черта он просто от нее не избавится? Доктор прочистил горло. – Просто… хм… приведите его ко мне в кабинет сегодня… если можете… я его осмотрю. Я… я постараюсь найти для него время.

– Обязательно, я… У вас все в порядке, доктор Стивенс? – Она взглянула на остальных беглецов, притаившихся в тени позади Стивенса, и пытливо посмотрела на доктора своими печальными глазами. – Вы, кажется, расстроены.

– Все в порядке, правда. – Он сильнее прижал сумку к груди. – Я просто… Я кое-чем занят сейчас.

Он попятился, и Мартинес почувствовал, как его окатило волной облегчения.

– Не хочу показаться грубым, – сказал Стивенс женщине, – но мне нужно идти. Простите.

Отвернувшись, доктор присоединился к остальным.

Мартинес увел группу за угол. На краю тротуара они на минутку остановились, чувствуя, как повышается уровень адреналина. Мартинес подумал было о том, чтобы избавиться от Стивенса и Элис. Они знали слишком много и были слишком тесно вовлечены в местное общество – они могли бы стать обузой. Хуже того, они, возможно, чересчур хорошо изучили самого Мартинеса и могли разгадать его уловку. Может, они ее уже разгадали. Может, они просто подыгрывали ему.

– Доктор?

Элис подошла к Стивенсу и положила руку ему на плечо. Тот казался подавленным и потирал лицо.

– Сын этой женщины… – мягко начала девушка.

– Сейчас я не могу об этом думать, – пробормотал доктор. – Это слишком… Я просто не могу. Нужно выбраться отсюда – другого шанса может не быть. – Он протяжно вздохнул, опустив глаза и качая головой. – Эти люди… Им просто придется научиться жить без нас.

Элис взглянула на него.

– Вы правы. Я понимаю. Все будет хорошо.

– Эй! – шепотом одернул их Мартинес. – Давайте вы разберетесь с этим позже – сейчас у нас просто нет времени!

Он повел группу дальше – по тротуару, через очередную дорогу и по боковой улице к переулку, который начинался в двухстах ярдах к югу от них.

Обрушившаяся на город тишина пугала Мартинеса. Он слышал гул генераторов и шуршание проводов по стенам. Шаги беглецов казались ему оглушительными, как ружейные выстрелы, а биение их сердец – достаточно громким, чтобы отбивать ритм на параде.

Он ускорил темп. Прохожих не было, они остались одни. Мартинес перешел с быстрого шага на бег трусцой, остальные не отставали. Спустя мгновение он услышал, как женщина по имени Мишонн бросила странную фразу в адрес кого-то, кто шел позади.

– Не смотри на меня так, – сказала она на бегу. – Обо мне не волнуйся.

Голос Ленна был едва слышен за шумом их шуршащих шагов и тяжелого дыхания.

– Ладно… Извини.

– Тише!

Оглянувшись, Мартинес шикнул на них, когда они достигли переулка. Подняв руку в перчатке, он сделал группе знак остановиться, а затем завел беглецов в темноту за угол соседнего здания, где все было забросано мусором.

В переулке гуляли черные тени. Вдоль одной из стен выстроились мусорные баки, из которых воняло гнильем, свет давала только мигающая лампа аварийной сигнализации, висевшая в дальнем конце. Сердце Мартинеса забилось чаще. Быстро осмотревшись, он заметил вдалеке часового.

– Так, подождите минутку, – сказал он остальным. – Я сейчас вернусь.

Мартинес приготовился к новому представлению – к роли внутри роли, – сдержал волнение и направился в противоположный конец переулка. В тридцати ярдах от него на подъемнике спиной стоял юный гангстер, в руках которого виднелся автомат Калашникова. Часовой внимательно следил за временной баррикадой из перевернутых стальных панелей.

По другую сторону баррикады простиралась темнота – и свобода.

– Эй! Эй, дружище! – Мартинес подошел к пареньку, приветливо махнув рукой. Голос его казался спокойным, но властным при этом, как будто бы он прогонял кошку с обеденного стола. – Я тебя сменю!

Часовой вздрогнул, развернулся и посмотрел вниз. Совсем юный и нескладный, одетый во все каперские регалии, с повязкой на кудрявой голове, он казался просто ребенком, который играл в полицейского. Еще казалось, что он был слегка под кайфом и как будто бы подозревал что-то.

Мартинес подошел ближе.

– Давай мне автомат и беги. Я закончу твою смену.

Часовой пожал плечами и принялся спускаться.

– Ладно, как скажете… – Он спрыгнул на тротуар. – Но… Зачем вам это? Мне нужно заняться чем-то другим?

Мартинес потянулся к автомату, который держал юнец, и снова сказал голосом строгого хозяина:

– Ничего не спрашивай. Я оказываю тебе услугу. Давай автомат, скажи спасибо – и отдыхай.

Часовой с удивлением уставился на него и передал автомат.

– Э-э… само собой.

Парень пошел прочь по переулку, бормоча себе под нос:

– Как скажете… Как скажете… Вы начальник… Я просто исполняю приказания.

Беглецы не выходили из тени, пока часовой не завернул за угол и не растворился в ночи, сбивчиво читая какую-то пэр-вечерку. Затем Рик кивнул Геенну, и все друг за другом прокрались в переулок, быстро зашагав по забросанному мусором вонючему тротуару.

Мартинес ждал на подъемнике, по-деловому смотря вниз.

– Давайте! – Он махнул беглецам, чтобы те поднимались к нему. – Перелезем через стену – и мы свободны.

Вся группа собралась у основания баррикады.

Мартинес взглянул на них.

– Все прошло лучше, чем я ожидал, но нам все равно нужно спешить. С минуты на минуту здесь может появиться кто-нибудь из часовых Губернатора.

Придерживая искалеченную руку, Рик поднял на него глаза.

– Так, так… Думаешь, мы сами не хотим побыстрее убраться отсюда?

Мартинес натянуто улыбнулся:

– Хм, ты прав.

За спиной Рика раздалось какое-то неразборчивое ворчание, которого Мартинес не расслышал.

Рик резко развернулся и посмотрел на Мишонн. Глени сделал то же самое. В общем-то, все повернулись к стоявшей в тени темнокожей женщине, которая угрюмо и мужественно вглядывалась в ночь.

– Я не с вами, – произнесла она таким холодным и безразличным голосом, как будто бы представлялась по уставу старшему по званию.

– Что?! – воскликнул Глени. – О чем ты?!

Мишонн взглянула на парня темными бездонными глазами, а затем монотонно, как пономарь, ответила:

– Я иду к Губернатору.

Глава шестнадцатая

Тишина, которая обрушилась после заявления Мишонн, казалось, на несколько мгновений поглотила группу, пока беглецы безмолвно оценивали ее намерения, неловко переглядываясь и как будто бы заражая друг друга неведомой болезнью посредством этих взглядов. Все поняли, как она собиралась поступить с Филиппом Лейком, хотя никто и не решился озвучить это, и сначала все ужаснулись именно этому. Но молчание в провонявшем насквозь переулке чересчур затянулось, и Мартинесу, который смотрел на все это с платформы погрузчика, стало очевидно, что неодолимое намерение Мишонн было связано с чем-то гораздо более страшным, чем простая месть. Настали жестокие времена, и жажда расплаты – на глубинном уровне присущая каждому человеку в нормальном мире – теперь взывала к вселенской неизбежности, и теперь это было так же естественно, как стрелять в голову ходячим мертвецам или наблюдать за превращением близкого человека в монстра. В чудовищном новом мире зараженные органы отсекались с невероятной быстротой. Злые люди больше не становились легендами, их не показывали в полицейских шоу. В этом мире их просто считали больными животными, которых надо изолировать от стада. Просто сломанными деталями, которые необходимо заменить. Никто из тех, кто стоял тем вечером у стены, не мог винить Мишонн или удивляться ее неожиданному и непоколебимому решению развернуться и найти раковую опухоль на теле этого города – человека, который надругался над ней, – но смириться с этим все равно было нелегко.

– Мишонн, мне кажется… – начал возражать Рик.

– Я вас догоню, – перебила она. – Или нет.

– Мишонн…

– Я не могу уйти, не сделав этого. – Она пронзительно посмотрела в глаза Рику. – Идите. – Затем она повернулась и взглянула на Элис. – Где он живет?

В этот момент на другом конце города никто не заметил двух человек, которые проскользнули в темный переулок, который примыкал к зигзагообразному изгибу Дуранд-строит, – в самой дальней от суеты гоночного трека и центрального квартала части безопасной зоны. Стражников так далеко к югу от Мейн-стрит не было, кусачих сдерживали сетчатые заграждения.

Затянутые в джинсовую одежду, держа под мышками свернутые одеяла, двое двигались бок о бок и старались не привлекать к себе внимания. Один тащил на плече длинную холщовую сумку, содержимое которой слегка позвякивало при каждом шаге. Добравшись до конца переулка, они протиснулись в узкий зазор между кабиной фуры и железнодорожным вагоном.

– Боже, куда ты меня ведешь? – спросила Лилли, следуя за Остином по пустой парковке, погруженной во тьму.

Остин хитро усмехнулся.

– Увидишь… Просто доверься мне.

Лилли осторожно ступила на колючий молочай и почувствовала запах гнилья, доносившийся из соседнего леса, лежащего примерно в двухстах ярдах за внешним периметром. По шее пробежали мурашки. Остин взял ее за руку и помог девушке перебраться через упавшее дерево. Они оказались на поляне.

– Аккуратно, смотри под ноги, – сказал он, придерживая ее с преувеличенной заботой будущего молодого отца, которая одновременно раздражала и в некоторой степени восхищала Лилли.

– Я беременна, Остин, а не искалечена.

Она прошла за парнем в самый центр поляны. Место было уединенным: со всех сторон его скрывала листва и упавшие ветки. В земле было небольшое углубление, в котором виднелась сажа, – видимо, там однажды выкопали яму для разведения костра.

– Откуда ты вообще знаешь о беременности? Из мультиков?

– Очень смешно, просто обхохочешься… Садись.

Два старых поваленных дерева были идеальным – хоть и не совсем удобным – местом, где можно было устроиться и поговорить. Вокруг шумели сверчки. Остин опустил сумку на землю, а затем сел рядом с Лилли.

Небо над их головами поблескивало и пульсировало мириадами звезд, как бывает только далеко за городом. Облака рассеялись, из воздуха наконец-то исчезла знакомая вонь ходячих. Пахло соснами, черной землей и ясной ночью.

Впервые за долгое время Лилли чувствовала себя нормальным человеком. Она даже не могла припомнить, когда в последний раз ощущала себя так. Ей казалось, что у них на самом деле был шанс разобраться со всем этим. Остину было далеко до настоящего отца, да и идеальным мужем его представить не получалось, но было в нем что-то такое, что трогало Лилли. У него было доброе сердце, а сейчас и этого казалось достаточно. Впереди их ждало много сложностей, нужно было многому научиться, пройти огонь, воду и медные трубы, но теперь Лилли верила, что они выживут… вместе.

– Так зачем ты меня сюда притащил? Хочешь устроить какой-то таинственный ритуал? – наконец спросила она, поднимая воротник и разрабатывая затекшую шею.

Грудь ее саднило, живот весь день тянуло, но почему-то ей казалось, что никогда в жизни она не чувствовала себя лучше.

– Мы с братьями каждый год устраивали это на Целлоидин, – сказал он, махнув в сторону своей холщовой сумки. – Подозреваю, мы все придумали, когда были под кайфом… Но сейчас, как мне кажется, для этого самое время. – Он посмотрел на Лилли. – Ты принесла все, что я просил?

– Ага, – кивнула она и порылась в кармане куртки. – Все здесь.

– Так… Отлично. – Остин встал, подошел к сумке и расстегнул ее. – Обычно мы разводим костер, чтобы бросать туда все барахло… Но сегодня нам, наверное, не стоит привлекать внимания. – Он вытащил лопатку, подошел к кострищу и принялся раскапывать его. – Вместо этого мы просто все закопаем.

Лилли вытащила несколько фотографий, которые обнаружила в своем кошельке, патрон от пистолета «руге» и какой-то маленький предмет, завернутый в бумажный платочек, и положила все на колени.

– Так, я готова. Ждем только тебя, красавчик.

Остин отложил лопатку, вернулся к сумке и вытащил из нее литровую пластиковую бутылку и два бумажных стаканчика, после чего наполнил каждый темной жидкостью.

– Я раздобыл виноградного сока… В твоем положении вино пить не стоит.

– О, ты сведешь меня с ума своими материнскими замашками, – усмехнулась Лилли.

Остин не обратил на это внимания.

– Тебе не холодно? Дать еще одно одеяло?

– Я в порядке, Остин… – вздохнула девушка. – Ради бога, прекрати беспокоиться обо мне.

Он протянул Лилли стакан сока и вытащил из кармана маленький мешочек.

– Ладно, я первый, – сказал он.

В пакетике лежало несколько граммов марихуаны, маленькая металлическая трубка и папиросная бумага. С тоской посмотрев на содержимое, Остин сказал:

– Пора отбросить ребячество. – Он поднял стакан. – За любовь к травке длиною в жизнь. – Он снова взглянул на пакет. – Чего ты только мне не принесла, но пришла пора расставаться.

Парень бросил травку в яму.

Лилли подняла свой стакан.

– За воздержание… Та еще гадость, но все к лучшему.

Они выпили.

– Не могу поверить, что она просто ушла, – сказал Глени, забравшись на стену.

Защитные доспехи поскрипывали, пока он стоял на ветру у края платформы погрузчика, помогая подняться Элис. Девушке было непросто – силы рук не хватало, – и она с трудом лезла на платформу. Крякнув от натуги, Глени перетянул ее через край.

– Стоило помочь ей? Я бы тоже с радостью навалял этому парню.

Рик стоял на платформе позади Ленна и наблюдал за тем, как Мартинес спустился к Стивенсу, чтобы помочь доктору перебраться через баррикаду.

– Поверь мне, Глени, – тихо сказал Рик, – мы были бы для нее обузой. Безопаснее всего выбраться сейчас, пока есть возможность.

Доктор забрался на стену и вылез на платформу, присоединившись к остальным.

Мартинес проверил, что все в порядке. Все глубоко вздохнули, повернулись и осмотрели неровный ландшафт по другую сторону баррикады. В узком проеме между двумя заброшенными зданиями виднелись окрестные леса. Ночной ветер гонял мусор по пустынным улицам, в отдалении, подобно поверженному гиганту, стоял проржавевший поезд. Луна поднялась высоко и светила в полную силу, молочно-белый свет подчеркивал темноту каждой расщелины, каждого тенистого закоулка, каждого извилистого оврага, в котором могли скрываться кусачие.

Рик снова вздохнул и ободряюще потрепал Ленна по спине.

– Мишонн может сама о себе позаботиться, – тихо сказал он. – Кроме того, мне показалось, что она хочет одна со всем разобраться.

– Дамы вперед, – сказал Мартинес Элис, махнув в сторону дальнего конца платформы.

Девушка нерешительно начала спускаться, тяжело дыша.

Мартинес помог ей найти уступ, а затем спустил ее со стены.

– Вот так, – произнес он, взяв ее под мышки и случайно дотронувшись до ее груди. – Все хорошо. Ты почти на земле.

– Не распускай руки, – бросила Элис, пыхтя и отдуваясь.

Спустившись еще ниже, она наконец спрыгнула на дорогу, подняв небольшое облачко пыли. Она инстинктивно пригнулась и внимательно осмотрела опасную зону. Девушка явно была настороже.

Следующим Мартинес спустил Ленна, а затем доктора. Мужчины приземлились возле Элис, подняв еще больше пыли. В тишине слышалось лишь их тяжелое дыхание, в ушах отдавались гулкие удары сердца. Каждый изучал лежащую перед ними темную дорогу, которая выходила за пределы города и погружалась в темное небытие ночи.

Мартинес почти бесшумно спустился по стене и приземлился с глухим стуком. Оружие ударило его по спине. Затем он снова взглянул наверх.

– Так, Рик… Пора.

Стоявший на платформе Рик прижал к груди забинтованную руку.

– Будет непросто, – пробормотал он. – Поймаете?

– Поймаем, друг. – Мартинес протянул к нему руки. – Просто спускайся.

Рик принялся неловко спускаться по стене, держась одной рукой.

– Боже, – ужаснулась Элис, наблюдая за этим. – Не уроните его. Аккуратно!

Мартинес, крякнув, поймал немаленького мужчину и опустил его на землю. Рик болезненно вздохнул и огляделся.

На другой стороне забросанной мусором дороги в тени пустынной витрины магазина стоял доктор Стивенс. Потрепанная и покосившаяся вывеска гласила: «Корма и семена Мак-Мак-каллимаС облегчением вздохнув, доктор проверил сумку с медикаментами. Стеклянные флаконы с антибиотиками и обезболивающими были нетронуты, инструменты лежали в полном порядке.

– Не могу поверить, что мы так просто выскользнули оттуда, – пробормотал он, копаясь в сумке. – Знаете, эти стены построены, конечно, не для того, чтобы сдерживать людей… но…

За спиной у доктора в темном магазине Мак-каллима задвигались тени. Никто этого не заметил. Никто не услышал ни неуклюжих шаркающих шагов, которые приближались к говорившим, ни слабого хруста осколков и обломков.

– У меня как камень с души упал, – произнес Стивенс, захлопнув сумку.

В дверном проеме показалась фигура – в темноте мелькнули зубы, изодранная одежда и синюшная кожа, – а затем челюсти мертвеца ухватили ближайший к нему кусок человеческой плоти.

Иногда жертва ни о чем не догадывается, пока не становится слишком поздно, и на каком-то глубинном уровне это, возможно, самый милосердный вариант развития событий.

Тварь, вонзившая свои зубы в шею доктора Стивенса, была огромной – может, когда-то этот мертвец был рабочим на плантации или складским грузчиком и привык с утра до ночи ворочать шестидесяти фунтовые мешки с удобрениями или заводить скот в кузов – и сжала челюсти так крепко, что их было не разжать и ломом. Ходячий был одет в заплесневевший комбинезон, редкие волосы походили на паутину, покрывавшую его испещренный венами белый череп, желтые глаза светились, словно лампы. Он хрипел и кашлял, не выпуская из гнилых зубов живой плоти.

Доктор Стивенс мгновенно замер, руки его взметнулись вверх, очки слетели с лица, сумка упала. Из горла его от неожиданности сам собой вырвался жуткий вопль. Он не видел нападавшего и не мог найти его – взгляд застилало красной пеленой агонии.

Внезапность атаки застала всех врасплох. Беглецы в один голос ахнули, схватились за оружие и попятились.

Элис крикнула: «Доктор Стивенс!» – и увидела, как под весом огромного кусачего доктор, непроизвольно скорчившись, качнулся и не устоял на ногах, упав на спину.

Стивенс повалился на нападавшего. Раздались чавкающие звуки. Кровь хлынула на гигантского кусачего, заливая его потоком темной маслянистой субстанции, в темноте похожей на патоку. Сдавленным голосом доктор прохрипел:

– Что… Что это? Это… Это один из них? Это… Это кусачий?

Беглецы бросились к нему, но Элис уже потянулась к позаимствованному у часового автомату Калашникова, который висел на плече Мартинеса, прокричав:

– ДАЙ ЕГО МНЕ!

– Эй! – Мартинес не понимал, что происходит: кто-то потянул его за плечо, вокруг раздались голоса, все у него за спиной начали быстро двигаться.

Элис уже навела автомат и нажала на курок – к счастью, юный караульный всегда держал оружие наготове, не ставя его на предохранитель. Раздались выстрелы.

Из короткого ствола вырвался сноп искр, в сторону полетели гильзы, пули друг за другом вошли в висок ходячего, в его щеку, подбородок, плечо и в верхнюю часть груди. Тварь вздрогнула под раненым доктором и затряслась в смертельных конвульсиях, но Элис все стреляла, стреляла и стреляла. Пустой магазин щелкнул и открылся, но и тогда она не сняла палец со спускового крючка.

– Все хорошо… Все хорошо, Элис.

В ушах звенело. Девушка едва расслышала слабый мужской голос, и ее травмированный мозг едва смог уловить смысл произнесенных слов. Она опустила автомат и поняла, что доктор Стивенс взывал к ней с залитой кровью кучи мертвых останков, на которой он лежал.

– О боже, доктор… ДОКТОР ВЕНИСТ!

Элис бросила автомат на землю и бросилась к другу. Упав на колени, она стала осматривать шею доктора и попыталась нащупать пульс, мгновенно перепачкав руки в артериальной крови. Она стала лихорадочно вспоминать, как проводить реанимацию, как действовать в случае травм, но тут заметила, что доктор окровавленными пальцами тянул ее за халат.

– Я не… умираю… Элис… Подумай об этом… с научной точки зрения, – с трудом говорил он. Рот его был полон крови. Лицо казалось почти безмятежным. Остальные сгрудились позади Элис, наблюдая за происходящим и внимательно слушая доктора. – Я просто… эволюционирую… в другую… в более страшную… форму жизни.

Склонившиеся над ним, беглецы побелели от ужаса. Силясь не заплакать, Элис погладила Стивенса по щеке.

– Доктор…

– Я продолжу жить, Элис… в некотором роде, – пробормотал он почти шепотом. – Возьми медикаменты, Элис… Тебе они понадобятся… чтобы заботиться об этих людях. Используй все, чему я тебя научил. А теперь идите… идите… уходите.

Элис смотрела, как жизнь покидала доктора, как его умные глаза стекленели и как они опустели, устремив свой взгляд в темноту. Голова ее упала на грудь, но слезы не приходили. Она ощущала такое опустошение, что просто не могла заплакать.

Мартинес стоял рядом, взволнованно наблюдая за происходящим. Его мучили противоречивые чувства. Ему нравились эти люди – доктор и Элис, – несмотря на их ненависть к Губернатору, на их мелкое предательство, на интриги, слухи, сарказм и неуважение. Боже, они искренне нравились Мартинесу. Он чувствовал странное единение с ними и теперь пытался нащупать в темноте хоть какую-то опору.

Поднявшись на ноги, Элис подхватила сумку с медикаментами.

Мартинес дотронулся до ее плеча и тихо сказал:

– Надо идти.

Элис молча кивнула и взглянула на тела.

– В городе подумают, что стрельбу открыли часовые – что они просто избавлялись от мертвецов, которые подошли к стене слишком близко, – продолжил Мартинес хриплым от напряжения голосом. Он взглянул через плечо на двух других мужчин, которые ошеломленно стояли рядом, а затем снова повернулся к Элис. – Но на звук придет больше кусачих. Нужно убираться, пока они не добрались до нас.

Он посмотрел на узкое лицо доктора, залитое кровью и застывшее в смертельной неподвижности.

– Я… Он был хорошим другом, – наконец добавил Мартинес. – Я тоже буду по нему скучать.

Элис напоследок кивнула и отвернулась, а потом взглянула на Мартинеса.

Не говоря больше ни слова, тот взял автомат и сделал остальным знак идти дальше по боковой улице по направлению к окраине города. Через несколько мгновений их силуэты поглотила непроглядная, неприветливая и непримиримая темнота.

– Твою ж мать! Милая, ешь!

Губернатор стоял на четвереньках на вонючем ковре в гостиной и протягивал мертвой девочке отрубленную человеческую ногу, которую он держал за большой палец. Японский меч лежал на полу рядом с ним, как сокровище, как талисман, как символ войны, который Губернатор не выпускал из виду с самого побоища на треке, но о его применении он сейчас думал меньше всего.

– Не совсем свежая, – сказал он, показав на серые пятна, – но клянусь, еще пару часов назад она ходила по земле!

Маленькая тварь дернулась на цепи и остановилась в восемнадцати дюймах от руки Губернатора. Она снова захрипела, как сломанная кукла, и отвела стеклянные глаза от лакомства.

– Ну же, Пенни, не так уж и противно.

Губернатор подвинулся ближе и помахал залитой кровью ногой перед носом девочки. Нога была довольно большая – непонятно, мужская или женская: пальцы казались коротковатыми, но на ногтях не было ни следа лака – и уже начинала синеть и покрываться трупными пятнами.

– Станет только хуже, если ты сейчас же не съешь ее. Ну же, милая, за…

Громкий удар заставил Губернатора вздрогнуть.

– Что за черт! – Он повернулся к двери на другой стороне комнаты.

По двери снова громко ударили. Губернатор поднялся на ноги.

После третьего удара с дверного косяка посыпалась пыль, засов тихонько заскрипел.

– Какого черта вам нужно? – крикнул Губернатор. – Нечего так колотить в мою дверь!

Четвертый удар сорвал засов и цепочку, и дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. Во все стороны посыпались щепки и куски штукатурки, ручка вошла в деревянную панель, оставив вмятину.

Непрошеный гость по инерции влетел в комнату.

Губернатор стоял в центре гостиной – кулаки подняты, зубы инстинктивно сжаты перед началом драки. Он выглядел так, словно увидел призрака, который неожиданно материализовался возле его потрепанного дивана.

Мишонн ввалилась в квартиру, едва не распластавшись на полу под действием силы импульса.

Она остановилась в трех футах от объекта своих поисков.

Восстановив равновесие, она расправила плечи, тоже сжала кулаки, встала в стойку и слегка наклонила вперед голову, приготовившись к нападению.

На краткий миг они замерли, изучая друг друга. По дороге Мишонн привела себя в порядок: на ней был комбинезон, в который она заправила майку, длинные дреды сдерживала повязка. Казалось, она была готова пойти на работу – или на похороны. Невыносимое молчание – противники смотрели друг на друга с чудовищным напряжением в глазах – первым прервал Губернатор.

– Так, так, так… – голос его был низким, холодным, без примеси эмоций. – Будет интересно.

Глава семнадцатая

– Моя очередь, – сказала Лилли.

Голос ее был едва различим среди шума сверчков и шуршания веток, подрагивавших на легком ветру. Она нашла сделанный на одноразовую камеру снимок, на котором они с Меган сидели в баре в Мирт-бич, обе под кайфом, с красными, как угли, стеклянными глазами. Лилли встала и подошла к выкопанной в земле яме.

– За мою лучшую подругу, мою девочку, мою старую добрую Меган, упокой Господь ее душу.

Фотография перевернулась в воздухе и исчезла в яме, опустившись туда, подобно сухому листу.

– За Меган, – сказал Остин и снова глотнул сладкого сока. – Так… следующее… мои братья. – Он вытащил из кармана маленькую, подернутую ржавчиной губную гармошку. – Хочу выпить за своих братьев Джона и Томим Алебардов, которые в прошлом году погибли от рук ходячих в Атланте.

Он бросил гармошку в яму. Металлический инструмент, звякнув, отскочил от твердой земли. Остин бросил на гармошку последний взгляд, глаза его затуманились и наполнились слезами.

– Прекрасные музыканты, классные ребята… Надеюсь, теперь они в лучшем мире.

Остин протер глаза, а Лилли подняла стаканчик и тихо произнесла:

– За Джона и Томим.

Они снова выпили.

– Теперь кое-что странное, – сказала Лилли, вытащив маленькую пулю руге калибра и зажав ее между большим и указательным пальцами. Медь блестела в лунном свете. – Мы каждый день окружены смертью, смерть повсюду. Мне хочется похоронить ее… Я знаю, что это ничего не изменит, но мне так хочется. За ребенка. За Вудбери.

Она бросила пулю в яму.

Остин с секунду смотрел на крошечный кусочек металла, а затем пробормотал:

– За нашего ребенка.

Лилли подняла стакан.

– За нашего ребенка… И за будущее. – Она немного подумала. – И за человеческую расу.

Оба они снова посмотрели на пулю.

– Во имя Святого Духа, – очень тихо произнесла Лилли, не сводя глаз с ямы.

Драки – спонтанные кулачные бои – бывают разными. На Востоке люди учатся драться в согласии с дзеном – продуманно, четко, академично, – и противники часто встречаются, потратив годы на обучение и умея сражаться с математической точностью. В Азии более слабый противник учится извлекать пользу из силы оппонента, и схватки заканчиваются быстро. С другой стороны, вольная борьба на рингах по всему миру может продолжаться часами, раунд за раундом, и итоговый результат зависит от физической выносливости каждого из соперников.

Третий тип кулачных боев характерен для темных закоулков американских городов: там стороны сходятся совершенно в другом противоборстве. Стремительная, жестокая и непредсказуемая – иногда даже неловкая, – обычная уличная драка обычно длится не более нескольких секунд. Уличные борцы, у которых нет особого выбора, имеют склонность с огромной скоростью обрушивать друг на друга удары, ведомые яростью, и потасовка обычно заканчивается вничью – или того хуже, кто-нибудь в конце концов вытаскивает нож или пушку и доводит все до быстрого и смертельного финала.

Битва, завязавшаяся в провонявшей гостиной Губернатора, вместила в себя все три стиля и продолжалась в общей сложности восемьдесят семь секунд, в первые пять из которых соперники практически не боролись. Все началось с того, что противники заняли позицию и уставились друг другу в глаза.

За эти первые пять секунд они обменялись достаточно большим количеством невербальной информации. Мишонн не отрывала взгляда от Губернатора, и он отвечал тем же – и ни один из соперников ни разу не моргнул. Комната, казалось, замерла, как диорама, скованная льдом.

Затем, примерно на третьей секунде, Губернатор на краткое мгновение перевел взгляд на пол справа от него.

Он заметил и девочку, и меч, которые находились в зоне его досягаемости. Пенни, казалось, не обращала никакого внимания на человеческую драму, разворачивавшуюся у нее на глазах. Ее синевато-серое безжизненное лицо погрузилось в ведро с потрохами. Меч поблескивал в неровном свете тусклой лампы.

В этот миг Губернатор изо всех сил старался не выказать паники и никак внешне не выдать, что он переживает за безопасность мертвой девочки, а также не дать противнице догадаться, что в голове у него уже созрела идея – ведь человеческий мозг умеет генерировать сложнейшие решения за ничтожное время, которого недостаточно даже для того, чтобы зажечь очередной синапс, – схватить меч и быстро покончить со всем этим.

За одну-единственную секунду – третью из восьмидесяти семи – Мишонн тоже успела скользнуть взглядом по девочке и заметить на полу кутана.

Наступила секунда номер четыре, и Губернатор снова обратился к бездонным глазам Мишонн. В это мгновение она тоже опять взглянула на Губернатора.

В следующие полторы секунды – четвертую и половину пятой – враги прочитали то, что было написано у них в глазах.

Губернатор понял, что Мишонн знала о его мыслях, а она поняла, что и он знал о том, что думала она, и в следующие полсекунды – вторую половину номера пять – обратный отсчет достиг нуля. Двигатели взревели, раздался взрыв.

Следующая фаза противостояния заняла шесть секунд.

Губернатор нырнул за мечом, Мишонн проревела «НЕТ!», и к тому моменту, как Губернатор коснулся рукой ковра в трех футах от клинка и попытался пальцами нащупать рядом с собой великолепную рукоятку с изящным змеиным рисунком, Мишонн подскочила у нему с внезапностью молнии.

Она инстинктивно нанесла первый удар битвы на одиннадцатой секунде. Нога ее взлетела вверх, в сторону противника. Тяжелый ботинок обрушился на лицо Губернатора пониже виска как раз в то мгновение, когда мужчина дотянулся до рукоятки меча.

В комнате раздался сухой треск, словно морковь переломили пополам, с которым кожаная подошва обрушилась на человеческий череп. Губернатор отлетел назад, скорчившись от боли, изо рта его брызнула кровь. Он упал на спину, не сдвинув меч с места.

За следующие восемь секунд резкий взрыв сменился тишиной. Мишонн воспользовалась ступором Губернатора – он уже сумел перекатиться и встать на четвереньки, лицо его было залито кровью, легкие вздымались от тяжелого дыхания – и быстро подскочила к клинку. Она подняла его и развернулась назад менее чем за три секунды, а следующие четыре секунды переводила дух и готовилась к смертельному удару.

К этому моменту прошло ровно девятнадцать секунд, и стало казаться, что у Мишонн появилось преимущество. Пенни оторвалась от еды и посмотрела на соперников, тихо зарычав. Губернатор смог, пошатнувшись, встать на колени.

На лице его, хоть сам он об этом и не догадывался, отразилась чистая, неподдельная жажда крови, а в голове осталось лишь гудение белого шума – как сплошная стена на экране телевизора после окончания вещания, – которое перекрывало любые мысли, кроме желания убить эту чертову сучку в то же мгновение. Он инстинктивно переместил свой центр тяжести ниже, как кобра, которая прижимается к земле, прежде чем прыгнуть на добычу.

Меч в руке женщины казался ему магическим жезлом, который вобрал в себя всю энергию в комнате. Он сплюнул кровь. Мишонн стояла всего в пяти футах от него, подняв кутана. Прошло двадцать семь секунд. Один выверенный удар этим закаленным, острым как бритва клинком – и все могло прекратиться, но это совсем не волновало Губернатора.

На тридцатой секунде он сделал выпад.

Ее следующий маневр занял три секунды. Одна – она позволила Губернатору пройти в нескольких дюймах от себя, и вторая – она нанесла ему один из своих фирменных ударов в пах, и третья – удар обездвижил его. Тяжелый носок ее рабочего ботинка вошел в мягкие ткани с такой силой, что Губернатор в буквальном смысле сложился пополам, не в силах вдохнуть, а изо рта его на пол брызнул коктейль из крови, слюны и мокроты. Он сдавленно захрипел и упал перед женщиной на колени, хватая ртом воздух. Боль тараном пронзила все его внутренности. На миг он простер вперед руки, как будто бы пытаясь схватиться за что-то, а затем оказался на четвереньках.

Его стошнило. Кровавая рвота полилась на ковер под ноги Мишонн.

На сороковой секунде все успокоилось. Губернатор извивался на полу, кашлял и пытался взять себя в руки. Он чувствовал, что она возвышается над ним и смотрит свысока с чудовищным спокойствием на лице. Он всем телом ощутил, что она занесла меч. Проглотив горькую желчь, он закрыл глаза и стал ждать, когда раздастся едва слышный свист клинка и он рассечет его шею, положив всему конец. Таким он и будет. Губернатор готовился умереть на полу своей гостиной, как истерзанный пес. Он открыл глаза.

Она сомневалась. До него донесся ее голос, спокойный и ровный, как кошачье мурлыканье:

– Я не хочу, чтобы все закончилось так быстро.

Пятьдесят секунд.

– Я не хочу, чтобы все кончилось, – сказала она, возвышаясь над ним и покачивая мечом.

Пятьдесят пять секунд.

В далеких глубинах разума Губернатора вспыхнула искра. У него был один шанс. Один козырь. Он еще раз кашлянул, не поднимая глаз, снова кашлянул, едва заметно моргнул и взглянул на ноги женщины – тяжелые ботинки были от него на расстоянии вытянутой руки, всего в нескольких дюймах от того места, где покоились его кисти.

Последний шанс.

На шестидесятой секунде он метнулся ей под ноги. Захваченная врасплох, она опрокинулась на спину.

Губернатор обрушился на нее, как любовник, меч отлетел в сторону. При ударе из легких женщины вышибло весь воздух. Губернатор чувствовал исходивший от нее тяжелый запах пота, гвоздики и запекшейся крови. Женщина извивалась под ним. Меч валялся на ковре всего в восемнадцати дюймах от противников. Глаз Губернатора уловил его отблеск.

На шестьдесят пятой секунде он рванулся к мечу и дотянулся до рукоятки, но не успел он схватить ее, как челюсти Мишонн сжались в районе его плеча как раз в том месте, где оно переходило в шею. Она укусила его так сильно, что зубы ее прорезали кожу и подкожную клетчатку и в итоге вошли в мышцу.

Губернатора пронзило такой внезапной, такой жуткой и такой острой болью, что он завизжал, как девчонка, откатился в сторону, действуя по воле инстинкта, и зажал место укуса рукой, почувствовав, как по пальцам заструилась кровь. Мишонн мотнула головой и выплюнула оставшиеся во рту клочки кожи. По подбородку ее струилась кровь.

– Ер… ЕР-ТО-ВА СУЧКА!

Губернатор не без труда сел, зажимая рукой рану. Он не понимал, что она вполне могла прокусить его сонную артерию и что он, быть может, уже стоял одной ногой в могиле. Он не понимал, что она потянулась к мечу. Он не понимал даже того, что она снова занесла над ним кутана.

В этот момент – на семьдесят третьей секунде драки – он думал лишь об одном: как остановить кровь и не дать ей вытечь из его шеи.

Семьдесят пять секунд.

Он сглотнул слюну, отдававшую металлом, и слезящимися глазами попытался увидеть, как его кровь впитывалась в ковер.

На семьдесят шестой секунде он услышал, как его соперница глубоко вдохнула, снова встала над ним и пробормотала что-то, отдаленно напоминавшее: «У меня есть идея получше».

Первый удар тупой рукоятки меча пришелся ему в район переносицы. В ушах громко хлопнуло, как будто бы по мячу ударили бейсбольной битой, после чего Губернатор повалился на пол.

В ушах звенело, взгляд затуманился, боль терзала тело. Он в последний раз попробовал схватить ее за лодыжки, но в этот момент тяжелая железная рукоятка снова опустилась ему на голову.

На восемьдесят третьей секунде схватки он потерял сознание, в глазах потемнело. Последний удар обрушился на его череп на восемьдесят шестой секунде, но он едва ощутил его.

Еще через секунду все погрузилось во тьму, и Губернатор провалился в небытие.

На залитой тусклым лунным светом поляне в оглушительной ночной тишине Лилли аккуратно раскрыла обертку, в которую был завернут последний предмет, предназначавшийся для погребения в костровой яме. Размером с персиковую косточку, он лежал на носовом платке. Она взглянула на него, и по щеке ее скатилась одинокая слеза. Она вспомнила все то, что значила для нее эта маленькая штучка. Джош Хэмилтон спас ей жизнь. Джош был хорошим человеком и не заслужил постигшей его смерти – не заслужил того, чтобы один из головорезов Вудбери, которого все называли мясником, выпустил пулю ему в затылок.

Лилли с Джошем прошли вместе много миль, научились вместе выживать и вместе мечтали о лучшей жизни. Прекрасный повар, прирожденный шеф, Джош Хэмилтон, наверное, был единственным человеком, который колесил по дорогам апокалипсиса с черным итальянским трюфелем в кармане. Он срезал с него понемногу, чтобы приправлять масла, супы и мясные блюда. Землистый, ореховый привкус невозможно было описать словами.

Предмет на коленях Лилли до сих пор источал резкий аромат. Она наклонилась и понюхала его. Аромат пробудил в ней воспоминания о Джоше, воспоминания о приезде в Вудбери, о жизни и смерти. Глаза ее наполнились слезами. У нее осталось немного виноградного сока, и теперь она подняла стакан.

– За моего старого друга, – сказала она. – Он не раз спасал мне жизнь.

Сидевший рядом с ней Остин опустил голову, почувствовав значительность момента и ощутив неизбывную тоску. Он поднес стакан к груди.

– Надеюсь, однажды мы снова встретимся, – произнесла Лилли и подошла к яме.

Она бросила маленький черный комок к остальным символическим предметам.

– Аминь, – тихо сказал Остин, глотнув сока.

Он подошел к Лилли, положил руку ей на плечо, и на мгновение они замерли в темноте, смотря на сложенные в яму вещицы.

Ровный гул сверчков и шелест ветра сопровождали их мысли.

– Лилли?

– Да?

Остин взглянул на нее.

– Я говорил, что люблю тебя?

Улыбнувшись, Лилли опустила глаза.

– Заткнись, красавчик, и закапывай яму.

Из пустоты непроглядной ночи – как будто из глубины Марианского желоба – в абсолютной темноте, подобно призрачному знаку, маячила абсурдная фраза, сообщение без смысла, сгусток закодированной электрической энергии, трещавший на экране разума израненного мужчины с неоновой мощью:

ПРО СНЫ И АД!

Израненный мужчина ничего не понимал. Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Он сплавился с темнотой. Он стал просто бесформенным куском углерода, болтающимся в пространстве… а еще… а еще… он все еще чувствовал присутствие этого сообщения, адресованного только ему, приказа, в котором не было никакого смысла:

ПРОСТИ НА ЛАД!

Внезапно он почувствовал, что физические законы вселенной очень медленно стали возвращаться на свои места, как будто бы судно в глубочайшей точке Мирового океана выравнивалось под действием гравитации, которая чувствовалась даже в тумане парализующей боли, и это давило на него – сначала в районе живота, затем на конечности – снизу и со всех сторон так, словно трясина, удерживавшая его в плену черной пустоты, сжималась.

Он ощущал существование собственного лица, липкого от крови и горячего от инфекции, давление, оказываемое на рот, и жжение в глазах, которые все еще ничего не видели, но уже начинали вбирать в себя тусклый, неровный свет, распространявшийся откуда-то сверху.

В голове его передаваемое неоновое сообщение постепенно прояснялось, то ли посредством звука, то ли посредством какой-то загадочной телепатии, и рывками входило в фокус – грубый приказ вставал на свое место, как кусочек мозаики, – и искалеченная психика мужчины начинала воспринимать скрытое в нем глубинное значение.

Злобная команда, направляемая в его адрес, запускала внутри его тревожный сигнал, разбивала на мелкие осколки всю его смелость и сводила на нет его решительность. Его оборона трещала по швам. Все блокады разума – все тяжелые стены, перегородки и переборки – принялись рушиться… пока он не превратился в ничто… пока он не превратился в искалеченного человека, пытавшегося найти свой путь в темноте, испуганного, крошечного, еще не родившегося… И тут закодированное сообщение наконец получило расшифровку:

ПРОСНИСЬ, ГАД!

Голос – знакомый женский голос с хрипотцой – раздавался всего в нескольких дюймах от него.

– Проснись, гад!

Он открыл залитые кровью глаза. «О боже, о боже, нет-нет-нет… НЕТ!» На задворках его сознания внутренний голос зафиксировал весь ужас его положения: он был привязан к стенам собственной провонявшей гостиной, которая теперь стала прекрасной заменой той камере пыток под гоночным треком, где он держал Мишонн.

Его освещала единственная закрепленная под потолком лампа. Должно быть, Мишонн принесла ее с собой. Верхнюю половину тела Губернатора покрывали синяки и кровоподтеки, веревки тянули его так сильно, что плечи едва не вылетали из суставов. Нижняя половина его тела – которая, как он с ужасом заметил, была полностью обнажена – покоилась на полу, ноги были согнуты в коленях, неудобно вывернуты наружу и прижаты к деревянной панели, второпях прибитой к ковру под ним. Член саднило, он был под странным углом притянут к полу, словно приклеившись к нему в луже запекшейся крови. С нижней губы стекала струйка густой, вязкой, кровавой слюны.

Слабый, хнычущий голос, звучавший изнутри него, отдавался в голове Губернатора: «Я боюсь… О боже, я боюсь…»

«ЗАТКНИСЬ!»

Он попытался не обращать внимания на голос. Во рту пересохло, словно его набили известкой. Он чувствовал горьковатый вкус меди, как будто бы облизывал монетки. Голова его весила тысячу фунтов. Он снова и снова моргал, пытаясь сосредоточиться на расплывавшемся лице, которое маячило прямо перед ним.

Постепенно, смутными волнами наваждения, узкое лицо темнокожей женщины вошло в фокус. Она сидела на корточках в нескольких дюймах от него, уставившись на узника.

– Наконец-то! – сказала она с таким напором, что Губернатор вздрогнул. – Я уж думала, ты никогда не проснешься.

Одетая в комбинезон и ботинки, с повязкой на длинных дредах, она положила руки на бедра, сидя прямо перед ним, как ремонтник, изучающий сломанную деталь. Черт возьми, как она это сделала? Почему никто не заметил, что эта сучка проникла к нему в квартиру? Где черти носили Гейба и Брюса? Где была Пенни? Он попытался взглянуть в глаза женщине, но не смог удержать полутонную голову. Ему хотелось закрыть глаза и заснуть. Голова его упала на грудь, и он снова услышал отвратительный голос.

– Ты вырубился во второй раз, когда я прибила твой член к доске, на которой ты сидишь. Помнишь? – она с любопытством наклонила голову. – Нет? В памяти все смешалось? Ты тут вообще?

Губернатор глубоко задышал, голова его подпрыгивала на груди. Он слышал свой внутренний голос, обычно похороненный на задворках разума, который, сотрясая воздух, овладел потоком его сознания: «О боже, я так боюсь… Я боюсь… Что я наделал? Так бог сводит со мной свои счеты. Не стоило мне творить такое… не стоило так издеваться над этой женщиной… над остальными… над Пенни… Черт, как же я боюсь… Не могу дышать… Я не хочу умирать… Боже, смилуйся, я не хочу умирать, пожалуйста, не убивай меня, я не хочу умирать, о боже… О боже…»

«ЗАТКНИСЬ НА ХРЕН!»

Филип Блейк мысленно прикрикнул на свой внутренний голос – на голос Брайана Блейка, его более слабой, более мягкой сущности, – напрягся и попытался вырваться из пут. Живот пронзило резкой болью из обезображенного пениса, и Губернатор едва слышно вздохнул. Рот его был залеплен скотчем.

– Но-но, ковбой! – улыбнулась женщина. – Я бы на твоем месте не стала так возиться.

Голова Губернатора снова упала, и он закрыл глаза, выдохнув через ноздри. На губах его крепко сидела полоска скотча размером четыре на четыре дюйма. Губернатор попытался застонать, но не получилось и это – голосовые связки сковало болью и тем сражением, которое разворачивалось у него внутри.

Та часть его, которую звали Брайаном, медленно пробивалась наружу, пока снова не обнаружила себя в качестве внутреннего голоса: «Боже, пожалуйста… пожалуйста… Я сотворил много плохого, я знаю, знаю, но этого я не заслуживаю… Я не хочу так умирать… Я не хочу умирать, как животное… в этой темноте… Я так боюсь, я не хочу умирать… пожалуйста… Я умоляю… сжалься… Я буду взывать к этой женщине… Буду просить сохранить мне жизнь, смилостивиться… Сохрани мне жизнь, пожалуйста, боже, боже, боже, пожалуйста, О БОЖЕ, пожалуйста, боже, пожалуйста, БОЖЕ, пожалуйста…»

Филип Блейк вздрогнул, тело его дернулось, веревки обожгли запястья.

– Полегче, приятель, – сказала ему женщина. На ее блестящем коричневом лице пылали красные сполохи от качавшейся под потолком лампы. – Не хочу, чтобы ты снова вырубился, пока я еще не приступила к делу.

Глаза закрылись, в легких словно запалили костер. Губернатор пытался не обращать внимания на голос, отбросить его, снова запереть в мрачной темнице разума. Он беззвучно орал на другую свою сущность: «ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРЕКРАТИ СВОЕ НЫТЬЕ, БЕЗВОЛЬНЫЙ СЛАБАК, И СЛУШАЙ МЕНЯ, СЛУШАЙ, СЛУШАЙ, СЛУШАЙ – ТЫ НЕ БУДЕШЬ НИКОГО УМОЛЯТЬ И НЕ БУДЕШЬ РЕВЕТЬ, КАК ПРОКЛЯТОЕ ДИТЯ, ЧЕРТОВ СЛАБАК!!!»

Женщина прервала его внутренний диалог:

– Успокойся на минутку… прекрати дергаться… и послушай меня. Не переживай из-за девчонки…

Глаза Филипа Блейка распахнулись при упоминании Пенни, он посмотрел на женщину.

– …я увела ее в другую комнату, сразу за дверью, где ты хранишь всякий хлам. Чем ты занимаешься? Строишь клетку для маленькой сексуальной рабыни? Зачем она тебе здесь? – Женщина задумчиво закусила губу. – А знаешь… Даже не отвечай. Я не хочу этого знать.

Она поднялась на ноги, с секунду постояла рядом с ним и глубоко вздохнула.

– Я хочу приступить.

Шторм, бушевавший в голове Филипа, внезапно стих, как будто бы прогорел запал. Он с трудом сфокусировал взгляд на женщине – теперь она получила его безраздельное внимание – и наблюдал, как она, развернувшись, пошла по комнате, двигаясь с таким плавным величием, словно у нее в распоряжении было все время мира.

На мгновение Губернатору показалось, что он расслышал свист, сорвавшийся с ее губ, когда он подошла к большой, заляпанной грязью брезентовой сумке, валявшейся на полу в дальнем углу комнаты. Наклонившись, она нашарила что-то среди множества инструментов.

– Начнем с того, что я оглашу весь список, – пробормотала она, достав из сумки клещи.

Поднявшись на ноги, она повернулась и показала клещи Губернатору, словно предлагая ему сделать ставку на аукционе. «Какой будет первая ставка на эти прекрасные титановые клещи ремесленника?» Мишонн взглянула на своего пленника.

– Оглашу весь список, – повторила она. – Пока ты не сдохнешь, я буду применять к тебе каждый их этих инструментов. И первыми на очереди – эти великолепные клещи.

Филип Блейк сглотнул горечь и посмотрел вниз, на залитую кровью деревянную платформу.

Мишонн засунула клещи обратно в сумку, после чего вытащила оттуда другой инструмент, который продемонстрировала Губернатору.

– Следующим идет молоток. – Она с воодушевлением взмахнула им. – Этим пареньком я уже над тобой немного поработала.

Убрав молоток, она снова пошарила в сумке. Филип тем временем смотрел на заляпанную фанеру под собой и отчаянно пытался вздохнуть.

– НА МЕНЯ СМОТРИ, СВОЛОЧЬ!

Громогласная команда снова привлекла внимание пленника. В руках у Мишонн был небольшой цилиндрический прибор с медным наконечником.

– Ацетиленовая горелка, – с придыханием сказала она уже спокойным голосом. – Похоже, там еще много топлива. Прекрасно. Ты на ней готовил. – Мишонн холодно улыбнулась. – Вот и я буду.

Голова Филипа Блейка снова упала, в голове затрещал белый шум.

На другом конце комнаты женщина вытащила из сумки очередной инструмент.

– О, вот эта штука тебе точно понравится, – произнесла она, поднеся к свету согнутую ложку, чтобы Губернатор смог лучше рассмотреть ее. Ее вогнутая поверхность поблескивала в тусклом свете.

Голова Губернатора закружилась, запястья пронзило болью.

Мишонн долго искала в сумке очередной предмет и наконец вытащила его, продемонстрировав узнику.

– Электрическая дрель, – объявила она. – Похоже, ее недавно зарядили… Заряд полон.

Мишонн подошла ближе к Губернатору, пару раз нажав на кнопку дрели и показав ее мощь. Шум напоминал гудение бормашины.

– Думаю, начнем с нее.

Филипу Блейку пришлось собрать все оставшиеся капли силы, чтобы посмотреть в глаза женщине и увидеть, как, вращаясь, сверло начало медленно приближаться к его жилистому левому плечу, к тому месту, где рука соединяется с торсом – и где сосредоточены все нервные окончания.

Глава восемнадцатая

В нормальном течении размеренной жизни маленького городка приглушенный вопль, раздавшийся в предрассветный час, когда еще не отступила темнота ночи, не только возбудил бы подозрения, но и внушил бы благоговейный ужас не заботившимся ни о чем горожанам, которые мирно спали с открытыми окнами, чтобы впускать в дом приятный весенний ветерок, или дремали в третью смену возле кассовых аппаратов круглосуточных магазинов. Но в тот момент, ровно в 1.33 по стандартному восточному времени, когда приглушенный слоями цемента, стекла и бетона – а также скотча, сдерживавшего крики, – стон раздался со второго этажа дома, где находилась квартира Губернатора, течение жизни в Вудбери, что в штате Джорджия, можно было назвать каким угодно, но только не нормальным.

Мужчины, работавшие допоздна на северной, западной и южной стенах, начали расходиться по домам, расслабившись в отсутствие начальника. Мартинес не проверял посты уже несколько часов, и это было так не похоже на него, что многие из караульных в недоумении почесывали головы. Брюс и Гейб уже заметили, что госпиталь пуст, а доктора и Элис нигде не видно, и теперь обсуждали, стоит ли беспокоить Губернатора такими новостями.

Странное спокойствие города пробудило Боба от беспокойного сна, заставило его подняться на ноги и, пошатываясь, прогуляться по ночным улицам в надежде проветриться и выяснить, почему все казалось таким непривычно тихим. В общем-то, Боб Стуки был, возможно, единственным жителем Вудбери, который в этот момент расслышал тихие крики. Он ковылял мимо фасада губернаторского дома, когда за одним из заколоченных окон раздался тонкий визг – приглушенный кляпом из скотча, слабый, но все же отчетливый, как крик гагары, взывающей к далекому берегу спокойного озера. Звук был таким диким и таким неожиданным, что Боб решил, будто ему послышалось – выпивка частенько играла с ним подобные шутки, – и нетвердой походкой пошел дальше, не замечая продолжения странного шума.

Но именно в этот момент, именно в этом здании, в конце коридора второго этажа, в душной гостиной самой большой квартиры в неровном свете подвешенной к потолку лампы, которая слегка покачивалась на ветру, Филип Блейк страдал от вполне реальной боли. Боль была живым, дышащим существом – хищником, – которое жевало его плоть с жестокостью дикого кабана, погружающего окровавленные клыки в комок нервов между левой грудной и дельтовидной мышцей.

Дрель дрожала. Сверло входило все глубже в нервную ткань, и в воздух летели брызги крови и кусочки человеческой плоти.

Крик Филипа – искаженный скотчем и звучащий почти как назойливая автомобильная сигнализация – теперь не затихал ни на миг. Мишонн по самое основание погрузила сверло в плечо Губернатора. Кровь брызгала ей в лицо. Филип стонал, как дикий зверь, и, пока дрель, жужжа, входила все глубже, с его уст срывалось: «М-М-М-М-М-М-М-М-М-Г-Г-Г-Г-Г-Г-А-А-А-А!!!» Наконец Мишонн сняла палец с кнопки и бесцеремонно вырвала сверло из дыры в плече Губернатора, жестоко дернув его.

Губернатор вздрогнул в агонии, и веревки громко скрипнули от его движения.

Не заботясь о сохранности дрели, Мишонн швырнула ее на пол. Раздался треск. На сверло кровавыми ошметками приклеились частицы хрящей и тканей. Мишонн кивнула.

– Так, – сказала она скорее самой себе, чем пленнику. – Давай-ка остановим кровотечение, чтобы ты не потерял сознание.

Она нашла моток скотча, нащупала край, размотала полоску и откусила кусок, которым, не проявляя особенной заботы, замотала плечо Губернатора. Пожалуй, даже индейку ко Дню благодарения она бы фаршировала с большей нежностью. Мишонн заклеила рану с таким видом, словно чинила протекающую трубу.

Перед глазами Филипа Блейка тем временем снова начала сгущаться темнота. Ему казалось, что мир словно раскололся на две стеклянные панели, расходящиеся под водой в разные стороны и формирующие двойную картинку, которая становилась все более размытой, пока голова Губернатора не упала и по телу не пробежал холодок, милостиво позволивший ему снова потерять сознание.

Но тут его щеку настигла резкая и сильная пощечина, налетевшая из ниоткуда.

– ПРОСНИСЬ!

Он откинулся на веревках назад, и глаза снова раскрылись. Перед ним было жуткое, решительное, злое лицо темнокожей женщины. На нем еще виднелись шрамы и пурпурные кровоподтеки от пыток, но теперь оно пылало уверенностью. Обжигающий взгляд был устремлен на Губернатора. Улыбка женщины напоминала клоунскую гримасу, сочетая в себе безумие и ненависть.

– Тебе совсем не хочется снова вырубиться, – спокойно сказала она. – Ведь так ты пропустишь все веселье.

Следующими в дело пошли плоскогубцы. Вытащив их из сумки, она снова подошла к пленнику, насвистывая чудовищную мелодию, из-за которой по телу Губернатора бежали мурашки. Казалось, в ушах жужжал целый улей пчел. Губернатор сфокусировал взгляд своих воспаленных глаз на острых кончиках плоскогубцев, а Мишонн нагнулась и подняла его правую руку, которая безвольно висела, привязанная за запястье к стене. Рассеянно посвистывая, она осторожно взяла указательный палец узника своими большим и указательным пальцами, как будто бы собираясь делать маникюр.

Потребовалась некоторая сноровка, но она довольно быстро сорвала первый ноготь, словно отклеив пластырь с запекшейся раны. Чудовищная боль пронзила его руку, сковала его, наполнила все его жилы раскаленной лавой. Его дикий вопль – заглушенный полоской скотча – напоминал рев коровы, которую вели на бойню. Мишонн взяла средний палец и сорвала ноготь с него. Брызнула кровь. Филип часто задышал, вне себя от боли. Мишонн расправилась с безымянным пальцем, а затем и с мизинцем для ровного счета.

– С этой рукой можно попрощаться, – сказала она, сухо констатировав факт, как мастер маникюра, дающий совет по уходу за ногтями.

Она отбросила плоскогубцы, повернулась и принялась искать что-то на другом конце комнаты.

– Можно попрощаться, – пробормотала она, обнаружив меч.

Вернувшись, она очень быстро и без раздумий замахнулась мечом, как отбивающий из высшей лиги, готовящийся нанести сокрушительный удар своей битой. Катана резко рассекла сустав его правой руки чуть повыше локтя.

Сначала – еще до невыносимой, обжигающей боли – Филип Блейк почувствовал, как ослабло давление, когда веревка отлетела в сторону вместе с отрубленной рукой. Пенис оторвался от доски, из раны фонтаном хлынула кровь, и Губернатор повалился на бок, более не привязанный к восточной стене. Он тяжело упал на землю, с ужасом и недоумением взирая на оставшуюся часть правой руки – и зрачки его сузились до размера булавочных головок, пылавших, как диоды. С губ Губернатора, заклеенных скотчем, сорвался странный сдавленный звук, напомнивший визг задыхающейся свиньи.

Кровь к этому моменту залила все вокруг, и деревянная платформа стала скользкой, как промасленный противень. Губернатор почувствовал жуткий холод, который сковал льдом все его члены.

– Не переживай, – сказала ему Мишонн, но он уже с трудом слышал ее слова. – Уверена, я смогу остановить кровотечение. – Она вытащила из кармана зажигалку «Зиппо». – Где там у нас горелка?

В ту сюрреальную минуту, которая понадобилась Мишонн, чтобы вернуться к нему с горелкой в руках, лежа на полу в луже собственной крови и чувствуя холод, Губернатор услышал голос, стонавший и хныкавший где-то глубоко в его голове, снова и снова в исступлении повторяя: «Боже, пожалуйста, не дай мне умереть вот так… пожалуйста… спаси меня… не дай моей жизни закончиться… не так… я не хочу умирать вот…»

ХВАТИТ!

ХВАТИТ!!!

Где-то на задворках собственной души Филип Блейк забрел так далеко, что ему пришло откровение, озарившее его сознание, подобно взрыву.

Мишонн приближалась к нему как будто бы в замедленной съемке, на ходу поджигая горелку с характерным «Х-Х-Х-Х-Х-У-У-М-П», но ее вид больше не волновал пленника и не тревожил его. Теперь она была самой судьбой, и он обрел свою истинную личность. Он наблюдал, как она поднесла пламя к обрубленной возле локтя руке. Он смотрел на это одним глазом, который выглядывал сквозь длинные пряди грязных волос, и тут на него снизошло величайшее озарение.

«Время пришло, – думал он, лихорадочным взглядом транслируя свои мысли в ее сторону. – Давай же. Я готов. Покончи с этим. Я бросаю тебе вызов. Давай, сволочь. Я, черт возьми, готов умереть. Так убей меня… прямо сейчас… УБЕЙ МЕНЯ! ДЕРЖУ ПАРИ, У ТЕБЯ КИШКА ТОНКА! ДАВАЙ, УБЕЙ МЕНЯ ПРЯМО СЕЙЧАС, СУЧКА ХРЕНОВА!!!»

Она прижгла обрубок синим пламенем. Кровь, плоть и кожа спекались с чудовищным треском, заполнявшим всю гостиную. В воздух поднимался дым, все шипело, и Филип Блейк чувствовал такую страшную боль, какой не ощущал еще никогда… Никогда.

Никогда.

И, к несчастью для Филипа Блейка – или Губернатора, – этот процесс его не убивал.

И женщина по имени Мишонн только начала его обрабатывать.

Под звездным небом на другом конце города под аккомпанемент вездесущих сверчков и других ночных звуков в костровую яму упали первые пригоршни земли. Темно-коричневая песчаная почва Джорджии с тихим шорохом легла на фотографию Меган. Остин снова набрал земли на лопатку и сбросил ее в яму. И снова. И снова. Земля навсегда покрывала сложенные вместе ценности, словно на похоронах.

В какой-то момент Остин сделал паузу и посмотрел на Лилли, которая стояла рядом, завернутая в одеяло, и наблюдала. Надежно прикрыв шею, она позволила слезам покатиться по щекам, и они полились рекой, впитываясь в одеяло.

Остин передал ей лопатку, и Лилли сама сбросила землю в яму.

Никто из них не сказал ничего вслух, но оба чувствовали, как наступает освобождение.

Они отпускали печаль, страхи, прошлое. Теперь у них было будущее. Они встретили друг друга, и внутри Лилли уже рос крошечный росток новой жизни, подобный безмолвной надежде. Лилли грустно улыбнулась и вытерла лицо. Остин улыбнулся ей в ответ. Заполнив яму, он отложил лопатку.

Затем они вернулись к поваленным деревьям и дали своим телам отдохнуть в ночной тишине.

– Надо же, ты опять проснулся… хорошо.

Свет в ужасной гостиной стал совсем туманным и сказочным. Голос летел из-за его спины по воздуху, подобно красивому мотыльку. Пленник больше не видел женщину – лишь колышущуюся возле него тень, – но слышал, что она была совсем рядом. Он понял, что его перевернули и теперь он лежал лицом вниз, распластавшись на платформе, но задница его при этом была приподнята. Всеми органами чувств он медленно, с огромным трудом воспринимал окружающую реальность, словно орудуя камерой с разбитым объективом.

Холодный и твердый конец ложки глубоко вошел в его анальное отверстие.

Он дернулся вперед, почувствовав, как ложка добралась до крестца. На мгновение на него нахлынули жуткие воспоминания о единственном в его жизни осмотре простаты, во время которого доктор из Джексонвилля – как там его звали? Кентон? Кеннер? – не умолкая, болтал о новых игроках «Фэлконс». Он хотел было мысленно улыбнуться понятной только ему шутке, но вместо этого изо рта у него вырвался стон.

Она засунула ложку еще глубже вдоль позвоночника и резко повернула ее, как будто бы пытаясь выковырять копчик и все внутренности, и пленник закричал. Скотч опять заглушил его вопль, и его собственные уши уловили лишь слабые стоны. Он попытался сопротивляться, и пожар у него в животе вспыхнул с новой силой, как только ложка застряла в одном из закоулков его анатомического строения.

Он готов был снова провалиться в пучину бессознательного, как вдруг женщина с громким чавкающим звуком вынула гнутую ложку из его ануса.

– Вот, – сказала она. – Немного поболит.

Поднявшись на ноги, она обошла пленника и встала перед ним, чтобы он смог разглядеть ее краешком глаза. В руке она держала окровавленную ложку.

– А я думала, сложнее засунуть ее внутрь… – цинично произнесла она, после чего глаза Губернатора снова заволокла спасительная пелена, унесшая его в прекрасную, безлюдную, холодную темноту.

Эксперты – шпионы ЦРУ, головорезы из третьего мира, призраки КГБ, наркокартели и так далее – знают, как сделать так, чтобы человек оставался в сознании во время «допроса с пристрастием», но эта амазонка с прической Медузы горгоны ни о чем не спрашивала и явно не обладала теми навыками, которые необходимы были, чтобы пленник во время этой спонтанной, небрежной пытки не проваливался в небытие. Насколько мог судить Губернатор, у нее было лишь врожденное чувство справедливости и некоторое уличное нахальство, которое заставляло ее продолжать, снова и снова пробуждая Филипа Блейка. Губернатор понимал это всякий раз, когда она ударом приводила его в чувство и он замечал, что его восприятие еще сильнее исказилось, пройдя сквозь страшную линзу адской боли.

В этот раз он очнулся, почувствовав, что на голову ему приземлилось пианино. Он ощутил его вес, услышал, как треснул череп, как все тело содрогнулось, как в районе переносицы взорвались мириады крошечных бомб, погрузивших его в агонию. В голове прозвучал нестройный аккорд, взятый одновременно всеми восемьюдесятью восемью клавишами пианино, и в ушах у него зазвенела настоящая фальшивая ария, да так громко, что он не смог даже вздохнуть.

Мишонн возвышалась над ним. Она во второй раз пнула его по голове своим тяжелым ботинком.

Каблук сломал ему челюсть, и внезапно Губернатор очнулся только наполовину. Сознание не вернулось к нему полностью, но и не покинуло его.

В каком-то нервном исступлении он катался по полу, стонал и молил, но мольбы его заглушались полоской скотча. Сложные функции мозга отключились, он сосредоточился на одной лишь программе по умолчанию: на его примитивной сущности. Ему казалось, что он снова маленький мальчик из Уэйнсборо, который сидит на коленях у отца, наблюдая за карнавалом. Пахло попкорном, лошадиным дерьмом и сахарной ватой. Шарманка играла веселую мелодию, под которую звезда шоу – темнокожая воительница с Борнео – медленно обходила его, медленно кружила вокруг их с отцом места в первом ряду трибун.

– Кажется, я пнула слишком сильно, – высоким голосом сказала она. Зрители захлопали и засмеялись. – Похоже, что-то разладилось.

Он хотел посмеяться над смешной шуткой, но кто-то – может, папа? – закрыл ему рот рукой. И от этого становилось только забавнее. Темнокожая воительница с Борнео встала на колени совсем рядом с его лицом. Он поднял на нее глаза. Она взглянула на него и усмехнулась. Что она собиралась делать с этой ложкой? Может, лучший из своих трюков?

Она поднесла ложку к его левому глазу и пробормотала:

– Не отключайся, мы еще не закончили.

Холодным кончиком ложки Мишонн начала выковыривать глазное яблоко Губернатора. Это напомнило ему о том, как дантисту пришлось сверлить дырку к полости в самом дальнем уголке челюсти – было очень, очень, очень, очень, о-о-очень больно, – а после ему дали леденец, и благодаря ему боль немного забылась, но сейчас леденца не было, а больно было так, как он и вообразить себе не мог. Он слышал даже отвратительные чавкающие звуки, подобные тем, что раздавались, когда мама разделывала цыпленка на ужин. Когда дама с Борнео копнула глубже, глазное яблоко наконец-то выпало из глазницы.

Ему хотелось аплодировать этой невероятной темнокожей воительнице, которая оставила глазное яблоко болтаться в районе его щеки на мотке нервов и липких красных лоскутов, похожих на провода.

Зрение теперь играло с ним жуткие шутки, словно он несся в вагончике страшного аттракциона – как в тот раз, когда папа взял их с братом Брайаном на ярмарку «Сердце Джорджии», где они прокатились на «Зиппере»[14]. Все кругом вращалось. Он все еще видел – почти видел – висящим на тонких лоскутах глазом. И видел другим глазом. И увиденное заставило его сочувствовать великой темнокожей воительнице с Борнео.

Она плакала.

Слезы катились по ее сияющему коричневому лицу, когда она склонилась перед Филиппом, и Филипу неожиданно стало жалко эту несчастную женщину. Почему она плакала? Она смотрела на него, как заблудившийся ребенок, как маленькая девочка, которая только что натворила дел.

А затем случилось кое-что, что полностью завладело вниманием Губернатора.

Громкий стук в дверь вернул его в реальность. Он моргнул единственным оставшимся глазом, а женщина сглотнула слезы. Оба они услышали низкий и сердитый мужской голос, который донесся из-за двери:

– ГУБЕРНАТОР! ВЫ ЗДЕСЬ?

Внезапно шарманка затихла, и карнавал для маленького Филипа Блейка закончился.

Мишонн схватила меч, поднялась на ноги и повернулась к двери, не в силах пошевелиться в нерешительности. Она не завершила свой шедевр, ведь еще не нашел свое место самый важный кусочек мозаики, но теперь все нужно было – во всех смыслах – рубить с плеча.

Она повернулась к груде останков на полу – к едва цеплявшемуся за жизнь человеку – и начала было говорить что-то, но тут ее прервал донесшийся из-за двери громкий голос.

– ЭЙ! ФИЛ! ОТКРЫВАЙТЕ! БЕЗУМНАЯ СТЕРВА СБЕЖАЛА! ДОКТОР, ЭЛИС И ЕЩЕ ДВОЕ – ТОЖЕ!

Дерево скрипнуло, раздался щелчок.

Мишонн взглянула на Губернатора, и в это мгновение стена содрогнулась от сильнейшего удара. Женщина поднесла кончик меча к промежности пленника.

За дверью голос Гейба, сиплый, с характерным призвуком, стал еще громче:

– КАКОГО ЧЕРТА СЛУЧИЛОСЬ С ВАШЕЙ ДВЕРЬЮ?! ЧТО ПРОИСХОДИТ?! ОТВЕТЬТЕ, ШЕФ! МЫ ЗАХОДИМ!

Еще один мощный удар – видимо, Гейб и Брюс вместе навалились на дверь или использовали какой-то самодельный таран, – и посыпалась штукатурка. Впопыхах прибитые Мишонн петли скрипнули и едва не отлетели.

Меч был в паре сантиметров от вялого пениса Губернатора.

– Кажется, оставшийся от этой штуковины кусок восстановится, если ты выживешь, – тихо сказала Мишонн таким низким голосом, которым разговаривают разве что любовники. Она понятия не имела, расслышал ли он и понял ли ее слова. – А мы этого не хотим.

Легко повернув кисть, она мастерски отсекла пенис пленника прямо у основания. Кровь запузырилась и полилась непрерывным потоком, а сам орган, отлетев, приземлился на деревянную панель.

Развернувшись, Мишонн бросилась прочь из комнаты, быстро пересекла квартиру, распахнула окно, вылезла наружу и достигла середины пожарной лестницы, когда дверь наконец-то поддалась.

Брюс первым ворвался в квартиру, едва не упав. Лысина его сверкала, глаза горели. Гейб зашел вслед за ним, сжал кулаки и принялся осматриваться.

– ЧЕРТ! – Брюс подпрыгнул на месте, услышав слабые хрипы мертвого ребенка. – ЧЕРТ! – Он заметил Пенни, аккуратно прикованную в противоположном углу прихожей. – ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! – Он почувствовал в воздухе тяжелый запах крови и пота, типичный для скотобойни, и посмотрел по сторонам. – ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!!!

– Осторожно!

Гейб оттолкнул Брюса, чтобы мертвая девочка не смогла дотянуться до него своими руками. Натянув цепь, она клацнула зубами совсем рядом с могучим торсом Брюса.

– Отойди от нее! – проорал Гейб.

– О черт… черт, – вырвалось у Брюса, когда он повернулся к арке, ведущей в гостиную, и увидел жалкие остатки ужина Пенни. – Губернатор! Вот черт!

В первобытной тишине темной поляны под огромным куполом неба Остин Баллард наконец произнес:

– А знаешь… Я только что понял, что смогу устроить небольшую детскую в солнечной комнате у меня в квартире.

Лилли кивнула.

– Было бы здорово. – Она представила себе комнату. – На складе есть колыбелька, которая никому не нужна. – Она еще немного подумала. – Может, я сошла с ума, но мне кажется, что все получится.

Остин притянул ее к себе и заключил в объятия. Они сидели на том же дереве, не размыкая рук. Лилли целовала Остина в макушку. Он улыбался и обнимал ее крепче.

– Вудбери – это самое безопасное место для нас сейчас, – тихо сказал он.

– Знаю… – кивнула она. – Кажется, у Губернатора все под контролем.

Остин нежно сжал ее в объятиях.

– А Стивенс и Элис смогут принять роды.

– Верно. – Лилли улыбнулась сама себе. – Думаю, мы в хороших руках.

– Ага. – Остин устремил свой взгляд в непроглядную ночь. – Губернатор нас защитит. – Он улыбнулся. – Лучше времени для начала новой жизни и не придумаешь.

Лилли снова кивнула. Ее улыбка могла озарить целый город.

– Мне нравится, как это звучит. Новая жизнь. Есть в этом что-то особенное.

Впервые в жизни она на самом деле почувствовала, что все будет хорошо.

Гейб и Брюс ворвались в гостиную, переоборудованную в камеру пыток, и их глазам сразу предстали все свидетельства работы Мишонн: окровавленные инструменты, брезентовая сумка, отрубленная рука, куски плоти и лужи крови на деревянной платформе, разбросанные вокруг тела, подобно жутким крыльям. Мужчины сделали еще несколько шагов к останкам.

Подручных Губернатора охватывала паника, но они старались не терять самообладания, разговаривая друг с другом.

Смотря на тело, Гейб сказал:

– Что насчет черной бабы?

– Хрен с ней, – отозвался Брюс. – Она, наверное, уже выбралась за пределы безопасной зоны. У нее нет шансов.

– Боже, – пробормотал Гейб, смотря на то, что осталось от его начальника, – на выпотрошенные, подпаленные, исполосованные, искалеченные останки, на один глаз, висящий на тонком лоскуте ткани в районе щеки. Вдруг тело дернулось. – Он… Он мертв?

Вздохнув, Брюс подошел ближе и опустился на колени возле Губернатора.

Из ноздрей поверженного мужчины вырвался слабый свист.

Тело было так обезображено, что Брюс даже не мог найти места, чтобы прощупать пульс. Он осторожно снял скотч с лица начальника.

Затем Брюс наклонился так, чтобы его ухо оказалось возле окровавленного рта искалеченного начальника.

Он услышал слабое дыхание, но не смог определить, была ли это агония… или же Губернатор отчаянно цеплялся за сумеречную грань, отделяющую жизнь от смерти.

Под куполом мерцающих звезд Остин прикасался к лицу Лилли, словно перебирая бусины четок.

– Я обещаю, Лилли, все разрешится само. – Он поцеловал ее. – Все будет замечательно. – Еще один поцелуй. – Вот увидишь.

Она улыбнулась. Боже, она верила ему… Она верила в Губернатора… Она верила в Вудбери. Все будет хорошо.

Губы ее раскрылись в улыбке. Положив голову на плечо Остина, она слушала, как бесконечная ночь без остановки бурлила и гудела в древнем цикле гибели и возрождения.

Спасибо, Господи.

Спасибо.

Примечания

1

Шотландский рыцарь и военачальник, предводитель шотландцев в войне за независимость от Англии, главный герой фильма «Храброе сердце». – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Протестантская церковь численностью более 2000 прихожан, которые собираются в одном здании.

3

Геологическое образование, в котором минеральное вещество формируется внутри осадочной породы.

4

Лекарственное средство от простуды, содержащее седативные компоненты и рекомендуемое к приему перед сном.

5

Мера объема, равная 1/4 галлона.

6

Один из видов бездымного пороха.

7

Острая колбаса, популярная в латиноамериканских странах.

8

Традиционный мексиканский суп.

9

Американская женщина-стрелок, метко стрелявшая на представлениях Буффало Билла.

10

Освежающий фруктовый напиток.

11

Американское подразделение специального назначения для борьбы с терроризмом и народными восстаниями.

12

Настольная игра, смысл которой заключается в том, чтобы угадывать слова по рисункам другого игрока.

13

Имеется в виду виски «Джек Дэниэлс».

14

Популярный на ярмарках аттракцион, вагончики которого непредсказуемо вращаются в разные стороны.